глава о плавании Алексея Ильича Чирикова на «Святом Павле»

      

< Вернутся назад


      

< Вернуться на главную


Я здесь рассказываю вам не мертвый вымысел, а живую действительность.

А. Одоевский

 

Описание путешествия к берегам Америки Беринга и его трагической гибели стали, можно сказать, хрестоматийны­ми. А вот о плавании Алексея Ильича Чирикова на «Святом Павле» знают, к сожалению, гораздо меньше. Между тем, по мнению знатоков морского дела и географов, оно было не только проведено успешнее, но и во многом оказалось интереснее и ценнее для науки, так что следует о нем рассказать подробнее.

 

 ...Когда 20 июня в густом тумане потеряли друг друга из виду, «Святой Павел», как и договаривались, стараясь не уйти далеко, ждал и дрейфовал в штормовом океане почти трое суток. Палили из пушек. По ночам сигналили фонарями. Прислушивались, всматривались в дождливую тьму. Нет, ничего не видно, не слышно. Только волны глухо бьют в борта корабля. Остались они одни в океане.

Корабли расстались навсегда. И многие из плывших на них уж никогда больше не увидятся...

«Вторник, 23 июня 1741 году 5 часов с полудни... В сем часу, оставя искать пакетбот Петра, по общему определе­нию офицеров пакетбота Св. Павла пошли в надлежащий свой путь».

Никаких документальных подтверждений тому, разу­меется, нет, но думаю, в отличие от Беринга, оказавшись один в океане, Алексей Ильич Чириков испытал облег­чение... Теперь он мог принимать решения самостоятель­но — и сразу показал себя выдающимся мореплавателем, хотя и командовал кораблем практически всего один год.

Этому есть неоспоримые подтверждения. Карта с марш­рутами обоих кораблей весьма наглядно и впечатляюще показывает, как по-разному вели себя их командиры. Чи­риков не блуждал в океане, как Беринг, сразу взял курс на восток — в строгом соответствии с решением, принятым на такой случай на последнем консилиуме при отправлении из Петропавловска.

А нелишне снова напомнить, как нелегко приходится штурманам, какие примитивные у них навигационные приборы: градшток, дающий ошибки при определении широты в полградуса, а то и больше; громоздкий квад­рант, бесполезный даже при небольшой качке. Долготу просто высчитывают по расстоянию, пройденному от нулевой точки — мыса Вауа.

При этом нужно непременно учитывать снос корабля ветром и течениями. А куда и с какой скоростью они стру­ятся в здешних морях — еще никто не определил, это одна из задач, поставленных перед ними. А. Соколов в своем анализе плавания Чирикова особо напоминает, что надо «принять в соображение великость течений, гос­подствующих в этом море, простирающихся до 20 миль в сутки, и совершенную невозможность астрономического определения долготы в море в ту эпоху».

А в штормовую погоду снос корабля с намеченного курса под воздействием ветра нередко достигал сорока пяти градусов! Ошибки в счислении и расчетах постепенно накапливались и могли за сутки достигать тридцати миль. Их следовало постоянно исправлять, как можно точнее определяя свое местоположение по астрономическим на­блюдениям. Но не каждый день это удавалось сделать: порой небо неделями плотно закрывали сплошные тучи.

О том, как не просты были эти измерения и расчеты, показывает хотя бы одна запись в шканечном журнале (от 12 июня 1741 года):

«В полдень взята обсервация, по которой усмотрен комплемент[1] высоты солнца 22.24, к оной приложен семи- диаметр солнца 16 минут, за высоту глаза над горизонтом вычтено 4 минуты, склонения солнца употреблено 23°29' и по оному ширина места 46.05 N.

Румб, расстояние и разность длины (долготы — Г. Г.) исправлены от обсервации 9 числа и принято за правость расстояние счисленное, ширина усмотренная, а на румбе утвердиться было не можно, понеже ветры от 9 числа по 12 число меж N и О были, также и волнение случилось с ними немалое».

(«При измерении высот громадное значение имела опытность наблюдателя»,— подчеркивают современные знатоки навигации[2].)

Карты со злополучной Землей де Гамы убрали подаль­ше... Теперь перед Чириковым лежал просто большой чистый лист плотной бумаги. На ;нем лишь размечена сетка долгот и шйрот в меркаторской проекции — и каж­дый день прокладывался путь, пройденный кораблем за сутки. Им предстояло самим превратить лист бумаги в карту, нанеся на него вновь открытые земли. И эта еще не рожденная карта радовала глаз, вдохновляла, торопила плыть дальше.

А погода с каждым днем все хуже, все холоднее:

«...Для опасности в ночное время взяли у марселей по одному рифу...»

«Ветр прибавился, спустили кливер».

«...По сей ширине счисление не исправляли, понеже погода была премрачная и горизонт нечист».

 Иногда капитан приказывает провести нечто вроде научных исследований: «...Спустили ялбот на воду и про­бовали пущением лага течения моря, токмо течения ника­кого не явилось...»

Как истинный ученый, Чириков не спешит с выводами, старается уточнить суть наблюдаемых явлений: «В исходе часа спустили ялбот на воду и пробовали пущением лота течение моря, по которой пробе явилось течение моря от N0 к SW в полминутную склянку тридцать пять соток узла». Но тут же Алексей Ильич делает поправку на ветер и пунктуально отмечает: «Лот относило тем волне­нием, а не течением моря».

Чирикову приходится заниматься исследованиями са­мому, потому что профессор астрономии Луи Делакроер, как уже давно стало ясно, наукой не интересуется и ни­каких способностей к ней не имеет. Главным его откры­тием, которому он не может нарадоваться, пока является рецепт изготовления самогона из сладкой камчатской тра­вы. В Европе о том еще не знают.

Местные жители использовали эту траву как приятную приправу. А предприимчивые казаки наловчились варить из нее самогон да в таких количествах, что бочками по­ставляли его казне. Неожиданная статья дохода от диких камчатских мест!

Несколько бочонков божественного напитка астроном захватил с собой, уверяя, будто спирт совершенно ему необходим для научных исследований. И как ни строг был Чириков, ничего против такого довода возразить не смог.

Большую часть времени академик у себя в каюте хра­пит на весь океан. Ему вторят громким тиканьем враз­нобой трое огромных стенных часов с длиннющими, словно шпаги, маятниками. Еще Делакроер везет с собой невтонову зрительную трубу, двадцать градусников и два­дцать семь барометров...

Все дальше заплывают они на север. И Алексей Ильич все больше времени проводит на палубе. Его словно Сразу избавил от всех хворостей и недугов хмельной воздух открытого океана. Командовали вахтенные начальники, Чириков им не мешал. Но все же даже ночью он не может усидеть в каюте. Ведь это первое его самостоятельное плавание — и какое!

Вдруг призрачной тенью возникнет командир среди ночи возле рулевого, в унылый час самой тягостной «со­бачьей вахты». Проверяя курс, присядет на корточки у нактоуза — маленького шкапчика перед штурвалом* где при тусклом свете жирника вздрагивает и колеблется, словно неуверенно нащупывая правильный путь, стрелка главного компаса. Потом встанет, послушает невидимый в темноте океан, посмотрит наверх, на смутно светлеющие над головой паруса — и так же тихо покинет шканцы.

А потом, смотришь, капитан стоит уже где-нибудь на баке, крепко расставив ноги. Склонив голову, внимательно слушает, как журчит вода под форштевнем: проверяет ско­рость. Постоит, послушает, удовлетворенно кивнет — и пойдет дальше, сутулясь и заложив руки за спину...

Лицо у него посмуглело, стало покрываться здоровым морским загаром. Радует Чирикова, что все пока спокойно. Уверенно ведут корабль в неведомых водах его лейтенанты по курсу, который рассчитывают для них Елагин с Де­ментьевым. Штурманы тоже не нуждаются в командирской опеке. Елагин отлично «берет солнце» и рассчитывает широту, помогает Чирикову вести шканечный журнал. Заботливый Дементьев перед каждой ночной вахтой не­пременно самолично проверит, залито ли масло в лакто- узные лампы.

Но плыть нелегко. Почти все время погода стоит пасмурная. Днем и ночью небо плотно затягивают тяже­лые низкие облака — не видно ни звезд, ни солнца. Так что и широту приходится прикидывать примерно, на глазок. По ночам ни одного предупреждающего маячного огонька впереди. И все время кажется, будто совсем близко грозно ревут на скалах буруны, вот-вот они налетят на берег...

Двадцать седьмого июня с утра погода выдалась мало­облачная, весело сияло солнце. И вдруг — тревога!

«В начале 12 часу между N и N0 оказался вид подобно горам, того ради для подлинного рассмот­рения стали держать по компасу на N0».

Неужели чаемая земля Американская?!

Но нет, скоро стало ясно: это вовсе не снежные шап­ки на вершинах гор, просто облака. Алексей Ильич приказал ложиться на прежний курс.

Шестого июля вечером всех всполошил вроде новый признак близкой земли:

«Ветр самой малой, явилось в море много цветов пла­вающих, видом в воде зеленые и желтоватые, которые надеялись, что трава, того ради отдрейфовали и бросали лот и ста саженями земли не достали. Цветы осмотрели, что оные не травяные, токмо сгустившаяся вода наподо­бие киселя, каких обычно много выбрасывает на мор­ские берега...»

Наука о море так молода, что медуз считают «сгустив­шейся наподобие киселя» морской водой. Сколько откры­тий еще впереди!

Но вот тринадцатого июля в я«урнале появляется столь важная запись, что делают ее прямо поперек всей страницы: «Увидели береговую утку».

На следующий день новая запись:    «В         прошедшие сутки видели одну береговую утку, да чайку, два древа плавающих старых». Теперь сомнений уже нет: земля близка!

«14 июля 1741 года пополудни. В начале часа увидели круг судна отменную воду[3], широкими и долгими полосами, цветом очень белую, и таких полос видели три, чего ради отдрейфовали и метали трижды лот, токмо земли ста саженями не достали, а как дрейфовали, то с первой полосы, которая была длиною с полверсты и шириною с двести сажен, с оной сдрефовало, потом нанесло на другие полосы, которые были меньше, а признаваем, что оные отменны[4] воды от идущей вместе собравшейся мелкой рыбы, а подлинно отчего такая отменная вода была — знать не можно...»

На всякий случай приготовили к быстрой отдаче левый дагликс-якорь. И вглядываясь в даль до боли в глазах, поплыли дальше...

Земля открылась внезапно, в ночь на пятнадцатое июля 1741 года.

С вечера погода стояла скверная, с мокротою и тума­ном. Но к полночи небо расчистилось. И вскоре впереди вроде что-то увиделось в ночном сумраке. Словно он в том направлении сгустился, стал твердым, приобрел какие-то очертания... Уж не горы ли?!

И вроде донес ветер голос прибоя — совсем иной шум от волн, разбивающихся о скалы, чем мирный плеск воды у бортов корабля. Давно уже не слышали они прибоя!

Чириков сам взял пеленг на нечто, темнеющее вдали вроде гор, и приказал переменить курс в бейдевинд на левый галс, чтобы пойти вдоль берега — если это был он — и не напороться в темноте на подводный камень.

Никто, конечно, не спал. Все были на палубе. Всмат­ривались, шептались, ждали рассвета. Хорошо, ночь была короткой — далеко они уже заплыли на север. Сумрак стал таять, расходиться. Занимался нежный, призрачный, кол­довской рассвет, какие бывают только на севере ле­том.

А справа по борту темнота не исчезала. Наоборот, становилась гуще, чернее. И все ясно увидели: это же в са­мом деле горы!

Но только утром, когда уже никаких сомнений не оставалось, Алексей Ильич Чириков записал в журнале: «В 2 часа пополуночи впереди себя увидели землю, на которой горы высокие, а тогда еще не очень было светло, того ради легли на дрейф. В 3-м часу стало быть землю свободнее видеть, на которой виден был и оную призна­ваем мы подлинною Америкою...»

Они еще не знают, что опередили Беринга — вышли к американским берегам почти на двое суток раньше и го­раздо южнее «Святого Петра».

И утро, как по молитвам, выдалось чудесное! Солнце поднималось все выше, в его лучах растаяли последние облачка. «Сияние солнца» отметили даже в вахтенном журнале.

И все, столпившись у борта, смотрели на чаемую землю Американскую. Высокие горы, скалистые, обрывистые берега. Не высадишься, даже близко не подойдешь — повсюду торчат из моря отдельные скалы-отпрядыши, пе­нистые буруны выдают, что и под водой прячутся камни.

Скалы покрыты темным хвойным лесом. И нигде ни дымка, никаких признаков жилья.

Чириков решил послать на лонгботе боцманмата Трубицина, выяснить — материк это или какой-то остров? Строго-настрого приказал к берегу не приставать. Только осмотреть вход в бухту; смерить глубину; по возмоншости выяснить, какое дно. Сможет ли корабль туда зайти и стать на якорь, укрывшись от ветров?

Наказал, чтобы Трубицин все время следил за сигнала­ми, какие ему станут подавать со «Святого Павла» флагом. А ежели они с корабля заметят на берегу какую опас­ность, то выпалят из пушки. Это будет для шлюпки сигнал к немедленному возвращению.

Гребцы дружно взмахнули веслами. Бот быстро стал удаляться.

Видели, как входил он в бухточку. Потом скрылся из глаз. Все, притихнув, ждали.

 Прошел час, другой, третий... Погода оставалась все такой же солнечной, приветливой, тихой.

Чириков, сутулясь, заложив за спину руки с подзорной трубой, ходил взад-вперед по палубе. Часто останавливал­ся, смотрел в трубу на берег. Нахмурившись, начинал ходить снова.

В шесть часов он приказал поднять на мачте сигнал о возвращении и палить из пушки. Эхо от скалистых берегов ответило целой канонадой. Теперь минуты каза­лись еще длиннее. Время словно остановилось...

Шлюпка вернулась, когда солнце уже спустилось к са­мой воде, собралось нырнуть в океан. Поднявшись на борт, Трубицин доложил: залив, в который они только загляну­ли, заходить не стали, не защищен от опасных вестовых и зюйдовых ветров. На скалах растет густой лес — ели, сосны, вроде бы пихты, как и в Сибири. Берег пустой, никаких признаков жилья или вообще людей они не заме­тили.

Заходить в бухту, открытую ветрам, было опасно, хотя глубина и позволяла: Трубицин намерил до сорока сажен. Так и неясно оставалось: матерой это берег или острова пе­ред ним? А бухта, может, и на самом деле просто пролив между ними? Тогда в нем могут возникать при отливе и приливе опасные сталкивающиеся течения и водово­роты — сулои.

Ночь наступает. Бухта их от ветров не укроет. Ре­шил Чириков не рисковать, приказал взять шлюпку на борт и крепить по-походному. Подняли паруса и отошли на ночь подальше от берега.

И скоро все убедились, что опыт и предчувствие не подвели командира. К часу ночи ветер засвежел, а к утру уже разыгрался форменный шторм. Хорошо, застал не у берега!

Легли курсом на север и пошли на всех парусах. Утром, как посветлело, опять приблизились к берегу. Но его скрывал поднявшийся туман. Заметили только три не­больших островка. На них гнездились во множестве птицы, вроде юрики и ару, какие живут и на Камчатке1.

В полдень, определяясь, заметили, что их подгоняет на север сильное течение. Стали делать на него поправку.

Все время мешали ветер и туман. Не виделось удоб­ной бухты, чтобы встать на якорь. Берега были все такие

'Ару — кайры. Юрики — один из видов северных гагарок.

же высокие, крутые, щетинились хвойным лесом. Отдель­ные горные пики вздымались прямо под облака. И нигде ни дымка, ни лодок не заметно, никаких признаков жилья.

А зверья всякого много. Даже не в зрительную трубу, простым глазом можно рассмотреть на камнях сивучей, моржей. Киты плавают, выбрасывают, словно приветствуя их, сверкающие на солнце водяные фонтаны. Спокойны звери, непуганы — еще одно вроде подтверждение, что поселений индейцев поблизости нет. И чайки тучами кружат над скалами, удивленно окликают гостей скрипу­чими голосами.

Надо наконец выбрать место, где можно укрыться от ветров и спокойно встать на якорь, послать на берег шлюп­ку, чтобы пополнить запасы пресной воды. Мало ее оста­валось, да и уже нехороша была.

Семнадцатого июля Чириков, посоветовавшись с офице­рами, решает снова послать на берег лангбот — одну из своих шлюпок, какая побольше. Группу из десяти матро­сов и солдат возглавляет молодой штурман Аврам Де­ментьев, по словам хорошо его знавшего академика Мил­лера — «человек прекрасный, добродетельный, опытный в своем ремесле и ревностный к службе отечеству».

Алексей Ильич сам составил для него подробную инструкцию-«ордер» из одиннадцати параграфов (копию ее он приведет потом в рапорте Адмиралтейской колле­гии) .

«Ежели жителей увидите, то являть к ним приятность и дарить подарками неболшими, чего ради изволте при­нять от прапорщика Чоглокова один котел медной, один котел железной, двести королков, три бакчи шару, один тюнь китайки, одну пятиланную камку, пять гомз[5] и бу- машку игол...

Да от меня поручается вам десять рублевиков, которые, лаская здешним народом, по рассуждению вашему, давать и между тем у них спрашивать,— ежели, паче чаяния, посылающейся с вами коряцкого языка толмачь может с ними говорить, то чрез него, а ежель языка никто не будет знать, то хотя признаками,— какая это земля и люди под чьею властью и звать их несколько человек, чтоб побы­вали у нас на судне...»

Составляя инструкцию, Чириков снова показал себя не только опытным и заботливым командиром, стремящимся предусмотреть все возможные опасности, но и пытливым исследователем с широким кругом интересов.

Дементьеву поручалось не только выбрать безопасную якорную стоянку для корабля, но и тщательно замерить глубины, составить план бухты. Найти речку, ручей или родник и наполнить две бочки пресной водой. Потом поискать на берегу, «нет ли каких отменных камней и земли, в которой можно чаять быть богатой руде»,— для лучшего опознания Чириков решил дать Дементьеву кусочек самородного серебра, чтобы сравнил. Расспросить местных жителей, если встретятся, куда земля простирает­ся и есть ли на ней какие реки, куда текут. Разузнать, что за леса растут и травы.

(Они плыли вдоль цепочки островов архипелага Алек­сандра, как его теперь называют. Еще долго, до более детальных исследований, которые проведут русские мо­ряки в конце восемнадцатого века, эту островную гряду будут, как и Чириков, ошибочно принимать за материко­вый берег. По мнению географов, в тот злосчастный день «Святой Павел» подошел к островку Якоби, как он помечен на современных картах.)

«Ежели жители будут обращаться неприятельски, то от них оборонятся и, как возможно скоряе, на судно возращаться, а самому никакого озлобления им не делать и служителей до того не допускать; всеми силами ста­раться, чтоб, осмотря вышеписанное, ничего не мешкав, возвратится к судну тогож дня, а по крайней мере,— на другой день; ежели ж, от чего сохрани боже, будут великие туманы, что судно не видеть будет, то в такое время не выходить, или жестокая погода, то и такую погоду промешкать, чего ради взять вам со служителями на неде­лю провианта».

Чириков продумал и систему сигналов, какие должен подавать Дементьев: «Как бог принесет на берег, то для ведома нам пустить ракету, также, как из берегу выдете на море, то пустить же ракету; и на берегу будучи, роскласть болшей огонь, ежели увидите, что нам оной можно видеть будет, а особливо ночью, а в день хотя дым можем увидеть».

Кроме двух сигнальных ракет Дементьев получил небольшую медную пушку. Из нее следовало выстрелить, если бот почему-либо пристать к берегу не сможет, будет вынужден возвращаться ни с чем. По этому сигналу корабль поспешит шлюпке навстречу.

И вот 17 июля 1741 года: «в З'/г часа (пополудни.— Г. Г.), подшед сколько можно к берегу, отпустили бот на берег и на нем послан флотцкой мастер Дементьев и при нем вооруженных 10 человек служителей и приказа­но ему иттить в показавшуюся нам заливу...»

Шлюпка направилась к берегу, исчезла за скалами — видимо, вошла в бухту — и не вернулась. И тихо было на берегу. Никаких сигналов — ни выстрелов, ни ракет. Непонятная, зловещая тишина.

К вечеру ветер закрепчал. Чириков приказал для безо­пасности отойти подальше в море. А к утру лег густой туман и скрыл берег. Потом начался дождь — и лил не переставая четыре дня и четыре ночи...

«Во все сутки ветр со шквалами непостоянно и дождь велик, лавировали близ того места, куды послан наш бот».

Записи в шканечном журнале такие же монотонные, однообразные, как эти дни и часы:

«Поворотили оверштаг на правой галс».

«В половине часа поворотили на левой галс».

«Ветр марселевой и туман с дождем».

«Ветр и погода та ж».

Двадцать первого июля, вскоре после полудня, погода подразнила. Туман стал расходиться, засияло солнце, стал виден берег!

Но ненадолго. К вечеру снова пошел дождь и поднял­ся густой туман.

Двадцать второго в два часа дня Чириков решил по­дать сигнал, приказал выпалить из двух пушек, чтобы пос­ланные за водой знали, если живы: не ушли, не покинули их на чужом берегу.

В четыре часа дня: «...туман мало прочистился и уви­дели в берегу дым от нас на ост-норд-четверть-ост, расстоянием пять минут, и по чаянию, тот огонь держат служители, посланные от нас на бот, понеже толь­ко[6] мы подле земли не шли, нигде жилых мест не видали и ни огня на берегу, ни судов плавающих».

Семь часов вечера: «Ветр самой малой, и воздух от тумана прочистился, и приметные места берега низмен­ного и гор, куды послан бот, очень открылись, а огонь горел у самой той губы, куда послан от нас бот, и мы чая, что всеконечно оной содержат служители, посланные от нас, им для позыву им палили из пушек чрез несколько время 7 раз, только бот не вышел, а погода к гребу очень была способна, токмо как выпалят от нас из пушки, они тотчас огня прибавят...»

В полночь огонь на берегу еще горел, к утру исчез. Настало уже двадцать третье июля.

«...Разсудилось нам, что всеконечно бот поврежден и за тем с способною погодою к нам не выходит. Того ради согласились все обер- и ундер-афицеры и подписку учи­нили, чтоб послать на малой лотке для починки бота плот­ника да конопатчика с принадлежащими к починке вещь- ми, а для свозу оных возимел самовольно желание[7] боцман Сидор Савельев да в прибавок для гребли дан в помощь матроз Фадеев, который также сам на берег похотел ехать».

Савельеву было приказано, чтобы он, «прибыв на берег, сыскав бот, для починки онаго оставил плотника и конопат­чика, а сам, ничего б не мешкав, взяв штюрмана Демен­тьева и служителей трех или четырех человек, к нам воз­вратился».

Капитан строго-настрого запретил подходить к берегу, пока они не увидят Дементьева и его людей. «А по прибы­тии твоем на берег, если как люди, гак и бот в добром здо­ровье, то велеть для известия нам раскласть два агня, чтоб в день было видно дым, а ночью агонь. А если повреж­ден бот, а можно починить, то раскласть 3 агня, а если так бот поврежден, что ево и починить невозможно, то рас­класть 4 агня, и чтоб те агни были в растоянии один от другова не в близости. А самому тебе ехать к пакет­боту и ево, Дементьева, нривесть с собою и служителей столько, чтоб ялбот не угрузить. А если ты от берега по­едешь в вечеру или ночью, то раскласть тебе агней больше, как возможно»,—наказывал боцману Чириков в подробной инструкции-«ордере» (копию ее он тоже потом представил Адмиралтейств-коллегии).

(Запомним и эту хорошо продуманную систему сигна­лов,— она так же важна!)

Маленький ялбот с четырьмя добровольцами, ныряя в волнах, быстро поплыл к берегу,— и все загадочно и не­понятно повторилось, как и с первой шлюпкой:

«...Сами за ним к берегу следовали, и приходили очень блиско, и видели, что боцман на лотке приближился к берегу с полудни в 6-м часу, точию определенных от меня сигналов не чинил и в чаятельное время к нам не возвра­тился, а погода стояла самая тихая».

Ждали до темноты, но не вернулись ни первая шлюп­ка, ни вторая. И все так же тихо и мирно выглядел берег. Ни выстрелов, ни других каких-нибудь признаков схватки с врагами — и никаких сигналов.

Куда подевались обе шлюпки? Что случилось с пятнад­цатью опытными, бывалыми моряками и хорошо вооружен­ными солдатами сибирского гарнизона?

В девять часов вечера «...выпалили призывания их из одной пушки, понеже ветр самой малой и ходу судна почти ничего нет и по такой тихой погоде можно им к нам с берегу ехать, и как выпалили из пушки, то видно было в то время на берегу якобы выпалено из ружья, токмо звуку никакого было не слышно, а в ответ показавшегося на берегу огня выпалили от нас из другой пушки в 9 часов, показался на берегу огонь».

Обрадовались, повесили на мачтах два фонаря — один с флагштока, другой с гафеля. С берега их явно заметили! Тоже стали сигналить — то явится огонь, то исчезнет, словно прикроют его. Но что мог означать этот сигнал — непонятно.

Ничего не понятно! Если сигналят кострами с берега — значит, пристали, высадились, живы. А почему назад не плывут? Первая шлюпка повреждена? Но куда вторая по­девалась?

И что означали выстрелы вроде бы из ружья? А этот огонь, который то явится, то исчезнет?

Если обе лодки так повреждены, что назад вернуться не могут, почему не запалят четыре костра, как приказано боцману Савельеву? Хотя чем они тогда им могут помочь? Ведь больше у них шлюпок нет...

В час ночи: «Видно на берегу огонь». Еще несколько раз палили из пушек «для призыву с берега бота и лодки».

Настало утро двадцать четвертого июля: «Погода ясная, сияние солнца...» Берег тих и пустынен. Ничего Чириков больше сделать не может. Не осталось у него ни одной шлюпки. А на корабле к берегу не подойдешь. Повсюду из волн торчат клыками скалы, пенистые буруны преду­преждают, что и под водой прячутся предательские камни... Остается только ждать. Чего?

«...С полудня в 1-м часу увидели мы идущия от той губы, куда посланы от нас бот и лотка, две лотки на гребле, одна — малая, другая — побольше, о которых мы надея- чись, что наш бот и лотка возвратились. И пошли к ним на­встречу. Потом разсмотрели мы, что лотка гребущая —- не наша, понеже оная корпусом остра и гребля не роспаш- ная, а гребут веслами просто у бортов, которая к пакет­боту так не приближалась, чтоб в лицо человека можно видеть, токмо видели, что сидело в ней четыре человека: один на корме, а протчия гребли, и платья видно было на одном красное, которые, будучи в таком разстоянии, встали на ноги прокричали дважды: агай, агай и махали ру­ками и тотчас поворотились и погребли к берегу. А я тог­да приказал махать белыми платками и кланятся, чтобы они к нашему судну подъехали, что и чинено от многих служителей, токмо, несмотря на то, скоро погребли к бе­регу, а гнаться за ними было неможно, понеже ветр был тих, а лотка оная гораздо скороходна, а другая большая лотка, далече не подгребши к пакетботу, возвра­тилась, и вошли обе опять в ту заливу, ис которой выгребли. Тогда мы утвердились, что посланные от нас служители всеконечно в несчастье, понеже штюрману Дементьеву, как отправлен, уже настали осьмые сутки и было довольно время, способнаго к возврату, и мы к тому месту ходили в самой близости, токмо он не возвратился. А по отправ­лении боцмана мы от того места не отлучались, а погода была все тихая, и ежели б несчастия какова им не слу­чилось, то б по настоящее время уже к нам возвратились. И можно чаять по тому, понеже американцы к нашему пакетботу не смели подъехать, что с посланными от нас людьми от них на берегу поступлено неприятельски: или их нобили, или задержали. Однако ж мы еще до вечера близ того места ходили, поджидая своих судов, токмо ночью для опасения от берегу поудалились, да и ночью име­ли на кормовом флакштоке фонарь с огнем, дабы, ежели, паче чаяния, выдут, то чтоб могли к нам и ночью притить...»

Ждали еще двое суток. Плавали вдоль берега, на ночь отходя подальше в море, утром возвращаясь. Все еще ждали, надеялись, но тщетно. Пуст был берег. Никто не приплыл. И никто не подавал больше никаких сигна­лов.

Чириков сел составлять скорбный список — «регестр служителем пакетбота «Св. Павла», кто имян остались с оного на американском берегу в неизвестном несчастье». Перечислил всех пятнадцать по именам, указал должность и чин каждого.

Помянем и мы их: они вошли навсегда в историю, как первые русские люди, высадившиеся в Америке, имена которых нам известны:

«За флотцкого мастера: штюрман Аврам Дементьев

Из матроз I статьи:

За квартермейстера Петр Татилов Кананер

I статьи Григорей Зубов

Матроз I статьи Иван Ошмарин

Сибирского гарнизона солдаты:

Яков Асалалов, Григорей Култышев, Никифор Панов, Иван Глаткой, Михайло Ложников меньшой;

Камчацких островов толмачи:

Дмитрей Шарахов, Иван Панов

Боцман Сидор Савельев

Матроз 2 статьи Дмитрей Фадеев

Адмиралтейские:

Плотник Федор Полковников

Конопатчик Елистрат Горин»

Не могу опять удержаться от небольшого отступления, чтобы еще раз напомнить о заслугах рядовых участников экспедиции — к сожалению, почти безвестных. Скудны сведения об офицерах — об Авраме Дементьеве, например, академик Миллер лишь скупо сообщает: был он «человек молодой, хорош собою, преизрядных поступков и доброй фамилии, а притом в науке своей весьма искусен». Исто­рик А. Соколов, видимо, располагавший какими-то сведе­ниями, еще добавляет: «Нам известен целый роман его любви в Охотске, кончившийся, впрочем, весьма несчаст­ливо»,— но, заинтриговав нас, к сожалению, ничего боль­ше не сообщает.

О боцмане Сидоре Савельеве все же знаем, что остались у него вдова и дети,— и то лишь потому, что упомянуто в бумагах: выдано им определенное по закону сиротское пособие — 19 рублей 80 копеек...

И вот еще целый список первыми ступивших на амери­канский берег и бесследно, так загадочно пропавшших. И ничего мы о них не знаем — лишь чины, воинские долж­ности, фамилии да имена (в этом им еще повезло по срав­нению с другими!). А ведь наверняка были среди них люди незаурядные — возможно, такие же, как простой мат­рос Алексей Лошкин, самоучкой, не кончая академий, став­ший столь опытным геодезистом, что Дмитрий Лаптев поручал ему важнейшие задания, посылал с докладами в столицу, в Адмиралтейскую коллегию — и «свихнувший­ся», сошедший с ума от непомерных нагрузок и ответствен­ности? Или рядовой — солдат Молоков, о подвиге которого Беринг посчитал необходимым, произведя его в унтер- офицеры, доложить высшему начальству особым рапор­том.

А славные сподвижники Дмитрия Овцына — «бояр­ский сын» Выходцев, ставший талантливым исследовате­лем уже в зрелых летах, «недоросль» Паренаго, простой казак Петр Лапотников, много ли мы знаем о них?

Или бесстрашный потомок поморов Кондратий Мошков, которого любознательность и воля Петра привели из родно­го Архангельска на берег Тихого океана, где он проведет в опаснейших предприятиях всю жизнь? Как мы помним, он строил в Охотске самые первые суда. На шитиках с якорями из дерева, обитого железом от сковородок, возил бравых геодезистов Лужина и Евреинова по личному зада­нию царя исследовать Курильские острова. Потом прини­мал участие в первом путешествии Беринга. И наверняка его наблюдения, сделанные в том плавании, но, к сожа­лению, нигде и никем не записанные, потом подсказали Федорову и Гвоздеву, куда им следует держать путь. Вместе с ними, на девять лет раньше Чирикова с Берин­гом, Кондратий Мошков впервые увидит берег «Большой Земли» —Америки.

Поразительная жизнь — сплошной подвиг! И сколько он принес пользы родиие и науке. А мы не знаем даже отчества Кондратия Мошкова, только имя да фамилию. Ни даты рождения и смерти, ни места погребения. При­ходится утешаться, что известно нам, как и о других героях Великой Северной экспедиции, лишь самое главное: их славные дела.

Двадцать шестого в два часа дня созвал капитан кон­силиум, чтобы решить, как поступить дальше. Ни одной шлюпки больше нет,— «для надлежащего разведывания посылать на берег стало не на чем, также и получить в прибавок воды к пропитанию своему не на чем же...»

И решили они дружно, как один: «Капитан Чириков с нижеподписавшимися офицеры согласно определили, чтоб за приключившимся несчастьем, а имянно: что потерян ялбот и малая лодка с флоцким мастером Дементьевым и при нем служителей четырнадцать чело­век, далее свой путь не продолжать, а возвратитца насто­ящего числа к Авачи, понеже при пакетботе никакого судна не имеется. И не токмо разведывание какое чинить можно, но и воды в прибавок получать не можно, а на пакетботе воды по счислению токмо сорок пять бочек, из которых, может быть, несколько и вытекло. А в расстоя­нии до Авачи обретаемся близ двух тысяч минут[8]. И на такое дальное расстояние имеющейся воды не очень до­вольно. Понеже какие будут стоять ветры не известно, того ради и определили возвратиться, дабы за неимением воды не воспоследовало крайнее бедствие всему судну.

Подлинное определение за руками капитана Чирикова.

Лейтенанта Ивана Чихачева.

Лейтенанта Михаила Плаутина.

Штюрмана Ивана Елагина».

Но так не хотелось, трудно былй расстаться с «чаемой землей Американской»! И прежде чем окончательно повернуть домой, на запад, прошли еще почти четыреста верст к северу вдоль неведомых берегов, нанесли их впервые на карты.Видели китов, сивучей, моржей, тучи непуганых птиц — «уток белоплеких множество да другово роду, у которых красные кривые носы, и чаек множество разных родов». И как красив берег — островки, обрывистые скалы, «превысокие горы, которые высотою своею Камчатских высоких гор превосходят, и все покрыты снегами».

Как они жалели, что не могут без шлюпок получше осмотреть «чаемую землю Американскую»! Любовались ею на прощание. Уходили в пустынный штормовой океан, не зная, доберутся ли до родных берегов, смогут ли рассказать о своих открытиях...

И не заметили ни на берегу, ни на воде никаких примет, ни малейших следов того, что всего десятью днями раньше прошли здесь и смотрели на те же леса и горы их товарищи со «Святого Петра»... Не знали ничего о том: не оста­ется следов в океане.

Любовались моряки напоследок горами невиданными. Вершина одной из них вздымалась в самое небо. Это была одна из самых высоких вершин Аляски, потом ее назовут горой святого Ильи. Прощались с неприветливой землей Американской. И все думали об одном: что же случилось с нашими на том незнаемом берегу?

Куда они подевались? И притом так загадочно, необъяснимо...

* * *

Позднее, изучая материалы экспедиции, напишет Ломо­носов: «То бы весьма уповательно было получить известие о тех Россиянах, коих на Западном-Американском берегу Чириков потерял...»

Но судьба их остается такой непонятной и таинствен­ной и поныне, что, пожалуй, прежде чем мы отправимся с Чириковым дальше, надо задержаться на удивительной загадке, поразмышлять о ней.

Над ней задумывались Джеймс Кук и капитан Лапе- руз. На протяжении многих лет будут ходить по свету са­мые разные и путаные, порой противоречивые слухи о судьбе так странно исчезнувших моряков.

То получат в Петербурге вести, будто один испанский капитан видел у индейцев в тех местах, где высаживались Дементьев и его товарищи, только немного южнее, не то штык, не то шпагу вроде бы русской работы. Станут гадать, как попали эти вещи к индейцам: вместе со своим владель­цем — попавшим в плен уцелевшим русским солдатом или их просто захватили в бою? А потом уже пойдут по.свету рассказы, будто видели испанцы не только заржавленный штык, но и повстречали на американской земле «цивили­зованных людей, приятного вида, белокожих и привыч­ных к европейской одежде...», как в мае 1776 года станут писать лондонские газеты.

В 1788 году в русских поселениях на Алеутских остро­вах побывали гостями два испанских судна. Иркутский генерал-губернатор поспешно доложил Екатерине II: «Главный из экспедиции оной начальник дон Мартинец


был еще в 774 году у берегов Америки, где со стороны России в 741 году имел плавание капитан Чириков, нахо­дил вещи, от него гамо островитянами оставленные...»

Тем временем дальновидный и предприимчивый купец Григорий Шелихов начинает осваивать Аляску, посылает туда своих людей. И один из промышленников рапор­тует, будто в заливе Якутат, расположенном верст на трис­та севернее тех мест, где высаживались моряки Чирикова, встретился он с приплывшими сюда торговать индейцами во главе с тойеном Ильхаком. И среди них, докладывает промышленник,— «много было белолицых и русоволосых, почему заключено было, что сии люди потомки штурмана Дементьева» и его товарищей.

Это сообщение посчитают настолько важным, что впи­шут его в официальный документ — «Краткое содержание о приобретении земель Америки 1788 гоДа».

Загадка пятнадцати продолжала занимать многих. Можно уверенно сказать, что над нею непременно заду­мывались все русские путешественники, отправлявшиеся в те края, приказчики и даже простые промышленники Российско-Американской компании, начавшей быстро осваивать Аляску.

В 1801 году капитан Кейн сообщил правителю ком­пании А. А. Баранову, будто слышал, что на острове принца Уэльского нашли русскую одежду на лисьем меху...

Отправляя в 1818 году для исследований в глубинные районы Аляски Петра Корсаковского, тогдашний прави­тель русских владений в Америке Гагемейстер среди про­чих поручений даст ему задание поискать среди индейцев загадочных белолицых земляков, о которых не утихают столь упорные слухи. Мо^кет, это и в самом деле потомки Дементьева и его товарищей, пытавшихся пробиться на север, к Берингову проливу? Они наверняка знали из рассказов Михаила Гвоздева и Кондратия Мошкова, что он не широк, и понимали: это единственное место, где можно добраться до родных берегов на лодках, даже на кожаных байдарах местных жителей. И если не были сразу все перебиты, хоть часть спаслась, то пробивались, конечно, именно туда — на север.

Ведь смог же в 1808 году приказчик Российско-Амери­канской компании Тимофей Тараканов, потерпев корабле­крушение немного южнее тех мест, где высаживались мо­ряки со «Святого Павла», не только провести свой отряд (правда, он был побольше — двадцать два человека, но среди них ни одного солдата, лишь промышленные, охотники-алеуты, растерявшийся и совершенно беспомощ­ный капитан да его жена) больше сотни верст через леса, а потом, построив избу «с будками по углам для чесо- вых», прожить в ней в окружении индейцев всю зиму — по его словам, вполне «спокойно и имея изобилие в пищи»!

Правда, весной Тараканов и его товарищи все же сдались индейцам, но — сами, добровольно, без боя, полю­бовно договорившись, что те при первой возможности дадут им выйти на берег и помогут связаться с командой какого- нибудь корабля, чтобы их выкупили, по справедли­вости возместив расходы на содержание в плену... «Мой хозяин,— рассказывал потом Тараканов,— обходил­ся со мной, как с другом, а не так, как с пленником». Не сетовали на плохое обхождение и остальные. И обеща­ние свое индейцы сдержали: в мае 1810 года Тараканова и его спутников выкупил капитан американского судна «Лидия» и благополучно доставил в Ново-Архангельск, где ему, в свою очередь, возместили понесенные расходы.

Приключения Тимофея Тараканова так заинтересовали прибывшего как раз в это время в Ново-Архангельск выдающегося нашего путешественника В. М. Головнина, что он долго его расспрашивал и, к счастью, хотя и вкратце, записал рассказ малограмотного приказчика и сохранил для истории, напечатав в приложенном к своим сочине­ниям «Описании примечательных кораблекрушений, в раз­ные времена претерпенных русскими мореплавателями».

«...Хотя при самом кораблекрушении не было показано никакого искусства и твердости, которые могли бы служить примером и были достойны подражания,— отметил В. М. Головнин,— но впоследствии русские показали свой дух и характер с самой выгодной стороны». Пример Тара-- канова и его товарищей обнадеживает: значит, вполне могли спастись и защитить себя, выжить куда лучше вооруженные и обученные солдаты и матросы Чири­кова.

Корсаковский никаких белолицых и седобородых зем­ляков не нашел, но привез новые любопытные сведения. Какой-то старый индеец рассказал ему, как однажды к ним в селение пришли на лыжах из леса двое загадочных мужчин в необычной для местных жителей одежде:

«...Платье их сравнивает с нашим, точно так скроено как и у нас,— писал в отчете Корсаковский,— На них камзол или троеклинки[9] шаровары, выделанные из олених кож без волоса и выкрашены черной краской. Саноги из черной кожи. С бородами. Разговор у них другой, так что все индейцы (жители этого селения.— Г. Г.) не могли понимать оного».

И оружие у незнакомцев было похоже на русское: «Видели у них стволину медную, один конец шире, а дру­гой уже, на подобие мушкетона...»

Тайна загадочного исчезновения русских моряков про­должает занимать историков до сих иор. И поныне возникают новые интригующие слухи. Вдруг станет из­вестно, будто кто-то недавно видел у вождя одного из племен индейцев-тлинкитов, живущих на островах архипе­лага Александра, старинный мушкет с раструбом и ложей из красного дерева. Предки вождя якобы получили его от первого белого человека, высадившегося в этих краях на американский берег. А подобные мушкеты были во времена Чирикова на вооружении в русской армии. И снова появляются в журналах очерки и заметки с интри­гующими заголовками: «История пятнадцати» или «Их было пятнадцать»...

Загадка в самом деле весьма интригующая и непо­нятная, хотя вроде выбор предположений о том, что же могло случиться с нашими моряками, совсем невелик.

Многие историки и географы ссылаются на авторитет­ное мнение капитана Лаперуза. л Великий французский мореплаватель считал: они все утонули, погибли в водово­ротах сулоя. Именно так он сам сорока пятью годами позд­нее потерял у того же предательского, опасного берега, только немного севернее — в бухте Льтуа, трех офицеров и восемнадцать матросов на двух шлюпках, разбившихся о скалы.   

Другие историки ссылаются на мнение самого Чирико­ва и Свена Вакселя, которые, конечно, лучше всех знали, какими опытными моряками были Дементьев, боцман Савельев и другие пропавшие матросы. Чириков и Ваксель считали, будто все — и те, кто плыл на первой шлюпке, и на второй — попали в засаду и были перебиты индей­цами.

Описывая собственные злоключения, Свен Ваксель задним числом, спустя пятнадцать лет, даже давал запо­здалые советы: дескать, завидев челноки индейцев, всем на «Святом Павле» следовало поскорее спрятаться в трюм, оставив на палубе не больше двух человек, для приманки. Индейцы, считал он, подумали бы, что на корабле больше никого нет, попытались его захватить и попались в ло­вушку. «Таким образом капитану Чирикову, быть может, и удалось бы выручить своих людей, если, конечно, их не убили при высадке, или во всяком случае отплатить за гибель товарищей...»

Загадка становится еще темнее и непонятнее, если тщательно проанализировать, как все происходило. Обычно пишут об этом весьма общо и кратко: поплыли к берегу — и пропали. Но ведь загадочные и драматические события развивались на протяжении целых восьми суток!

Внимательное изучение рапорта Чирикова Адмирал- тейств-коллегин, инструкций, какие он дал Дементьеву и Савельеву, и, главное, конечно, записей в судовом журнале, которые производились непосредственно в мо­мент совершения событий, выявляет некоторые весьма важные детали. Парадоксально, но они загадку не проясня­ют, а, пожалуй, на первый взгляд, £ще более запуты­вают и усложняют! Именно поэтому я нарочно расска­зывал обо всем так подробно — буквально по часам.

Дементьеву, как помним, дали две ракеты и прика­зали: одну пустить сразу же при высадке, вторую — при возвращении шлюпки. На берегу же после высадки следовало разжечь большой сигнальный костер.

Ни одной ракеты пущено не было. Значит, высадиться не смогли? Их сразу перебили индейцы? «...Можно чаятьпо тому, понеже американцы к нашему пакет-боту не смели подъехать, что с посланными от нас людми от них на бере­гу поступлено неприятельски, или их побили или задер­жали»,— написал Чириков в рапорте.

Но ведь к такому выводу они пришли уже потом, в итоге всех событий! Отправляя на берег ялбот, он явно думал по-иному: Дементьев и его команда целы и невре­димы, раз подают сигнал костром, как было уговорено, только не могут вернуться из-за повреждения шлюпки. Иначе бы Чириков послал на ялботе не плотника с коно­патчиком, а побольше солдат на выручку товарищей.

И совершенно невероятно, чтобы индейцы начали об­стреливать из луков шлюпку, еще не приставшую к берегу! Им были нужны рабы, живые пленники, надежная добы­ча. Начни они обстрел раньше времени, шлюпка, конечно бы, повернула и уплыла. Моряки бы отстрелялись, у них была даже пушка! Но никакой стрельбы на берегу не было слышно.

А высадившись, Дементьев непременно бы первым делом подал сигнал ракетой: по общим отзывам, он был офицер исполнительный.

Да и весьма сомнительно, чтобы индейцы вообще ре­шились напасть на такую большую группу чужеземцев при первой встрече. Тем более их жило на острове Якоби совсем немного: даже в начале девятнадцатого века оби­тавшее здесь племя насчитывало всего около ста человек, включая женщин и детей.

При высадке матросов со «Святого Петра» местные жители попрятались, позволив Стеллеру бродить по лесу в сопровождении одного-единственного казака, осматри­вать их жилища, даже забрать разную хозяйственную ут­варь для коллекции.

Нападать в открытую, при первой же встрече, было совсем не в обычае индейцев. Они делали это, только тщательно выбрав удобный момент, сначала все хорошень­ко разведав и подготовив внезапное нападение. Так что гибель Дементьева и его товарищей от рук индейцев сразу в момент высадки, да еще без всякого сопротивления, без единого выстрела весьма сомнительна.

Не пустили ракету, потому что погибли в сулое? Обе шлюпки — и первая, и вторая? Тоже трудно поверить.

Сулои в тех местах действительно нередки и опасны. О них специально предупреждают ^современные лоции. В самый разгар прилива или отлива не рисковали заплы­вать в узкие проливы между островами даже алеуты на своих практически непотопляемых байдарках.

Предвычисление приливов — дело довольно кропотли­вое. Сейчас соответствующие таблицы составляют с по­мощью специальных машин. Было бы, конечно, интересно попробовать высчитать, при каком именно состоянии моря входили в бухту Дементьев и Савельев. Но задача нелег­кая, и никто этим, кажется, не занимался.

Однако одно уже совершенно бесспорно: входили они в пролив или бухту в разное время дня, следовательно, при неодинаковом состоянии моря. К тому же опытным морякам (а именно таким, по мнению всех, его знавших, был штурман Дементьев) удавалось поспорить и с ковар­ными сулоями. Таких случаев известно немало. При тра­гическом происшествии с моряками Лаперуза, например, тоже ведь отнюдь не все погибли! Третья шлюпка, самая маленькая, благополучно преодолела сулой, проскочила между водоворотами, и моряки в ней остались целы, а об этом как-то забывают.

Косвенным подтверждением тому, что не могли раз­биться обе шлюпки со «Святого Павла» и утонуть все моряки, служат и находки вещей, возможно принадлежав­ших чириковцам: обломок штыка, виденный испанцами; мушкет, поныне хранимый тлинкитами. Если обе шлюпки разбились, не со дна же морского достали индейцы эти вещи!

И кто же тогда зажег сигнальный костер, который увидели с корабля, когда туман наконец рассеялся? Могут сказать: коварные индейцы, перебив всех приплывших, заманивают остальных... Но они ведь не знали об условлен­ном сигнале! А зажигать костер «просто так» индейцам было глупо: зачем выдавать свое присутствие? Ведь сколь­ко ни плыл «Святой Павел» вдоль американского побе­режья, никаких огней, дыма или других признаков жилья моряки не видали ни раньше, ни позже — хотя, как выяс­нилось, индейцы тут обитали.

Что случилось с Дементьевым и его товарищами — пожалуй, даже загадка еще не главная. Самое удивитель­ное и непонятное, что они пропали бесследно.

Почему-то не сохранилось никаких достоверных све­дений о их высадке на американском берегу — только смутные слухи о находках некоторых предметов, воз­можно принадлежавших русским морякам, да о встречах с их предполагаемыми потомками.

Известный американский историк Голдер, посвятив­ший плаванию Беринга и Чирикова двухтомный труд, специально опрашивал индейцев на острове Якоби, тща­тельно изучал труды знатоков индейского фольклора Дэ­видсона и Эммонса — и не обнаружил ни одного воспоми­нания, ни единого предания или легенды, какие могли бы объяснить, что же произошло с русскими моряками.

А между тем ведь тлинкиты видели шлюпки и корабль Чирикова, мы знаем точно! Они подплывали к «Святому Павлу», кричали: «Агай! Агай!» (знатоки индейских наре­чий считают, что так наши моряки расслышали слово «агоу», означающее «иди сюда!»). Они несомненно зна­ли, что случилось.

К тому же, это наверняка была первая встреча здеш­них тлинкитов с белолицыми чужеземцами, приплывшими на таком большом корабле и обладавшими совершенно необычным оружием. Разве могла она не запомниться?! Рассказы о ней должны были передавать из поколения в поколение. Почему же нет никаких преданий, воспоми­наний? Вот что особенно поразительно и непонятно.

Надо еще учесть, что места, где так загадочно исчезли Дементьев и его товарищи, как уже говорилось, были дикими и пустынными лишь в те времена, когда посетил их первым Чириков. Через шестьдесят лет на острове Ба­ранова, всего в ста верстах южнее, заложили крепость, вскоре превратившуюся в Ново-Архангельск, столицу всех русских владений в Америке (ныне Ситха).

Недавняя глушь стала «бойким местом». Тут русские промышленники добывали «морских бобров», как назы­вали тогда каланов, ловили рыбу, заготавливали на зиму сено и дрова, постоянно общаясь с местными жителями, которые уж конечно же рассказали бы им, что произошло с Дементьевым и его спутниками.

Между тем именно здесь никаких преданий не сохра­нилось! Безуспешно расспрашивает местных тлинкитов мичман Василий Верх, будущий выдающийся историк русского флота, и с разочарованием отмечает: «Но по всем известиям от диких, места сии обитающих, не слышно, чтоб они когда-либо видели или слыхали про белых лю­дей...» А ведь прошло еще так немного времени!

Совсем недолго пробыл «Святой Петр» у острова Каяк, где матросы запаслись пресной водой, а натуралист Стел­лер осматривал покинутые попрятавшимися жителями шалаши. Но индейцы это не забыли и через полвека рас­сказали о том капитану Сарычеву, что позволило уточ­нить, где именно вышел к американскому побережью Беринг.

Прекрасно запомнили +линкиты и встречу с францу зами — с такими подробностями, что через сто лет по их рассказам, для проверки, нарисовали, как выглядели ко­рабли, и убедились: да, все точно, речь идет несомненно о фрегатах Лаперуза.

Народная память очень крепка, особенно у племен, еще не знающих письменности. Триста лет из поколения в поколение передавались предания о посещении земли Баффина кораблями Фробишера, которые записал у эски мосов Чарлз Холл,— даже с подробностями, которые через три века позволили выяснить судьбу пятерых матросов, считавшихся пропавшими без вести!

Почему же встречу с моряками Лаперуза тлинкиты помнят до сих пор, а гибель на их глазах двух шлюпок со «Святого Павла» или схватку с нашими солдатами так быстро запамятовали?!

Правда, в 1922 году историк Аляски Т. JI. Эндрюс сообщил, будто у индейцев ситха, живущих южнее остро­ва Якоби — на острове Баранова, «имеется глухое преда­ние о людях, выброшенных на берег много лет назад. Гово­рят, их вождь Аннахуц... оделся в медвежью шкуру и вы­шел на берег. Он с такой точностью изображал перева­ливающуюся походку зверя, что русские, увлекшись охо­той, углубились в лес, где туземные воины перебили их всех до единого...».

Однако весьма сомнительно, что любопытное преда­ние относится к Дементьеву и его спутникам. Ведь шлю- пок-то было две, не одна, и подходили они к берегу с ин­тервалом в шесть дней! Допустим, четверо матросов со второй шлюпки в самом деле поддались на хитрость ин­дейцев и были убиты. По чтобы на такую приманку попа­лись сразу одиннадцать человек из первой шлюпки?! Невероятно. Что же они, шаловливые доверчивые детиш­ки, а не бывалые солдаты и матросы, впервые высажи­вающиеся на чужой, неведомый берег, чтобы толпой го­няться за мнимым медведем?

Сам Эндрюс считает: скорее всего, такой случай про­изошел позже — в начале девятнадцатого века, когда рус­ские здесь уже обжились, охотились и рыбачили неболь­шими партиями из двух-трех человек, а индейцы не упускали удобного случая устраивать им коварные засады. Это вполне возможно.

Если же допустить, будто подобное произошло хотя бы с плывшими на одной из шлюпок со «Святого Павла», снова возникает много вопросов: почему же опять-таки сначала при высадке не подали условленных сигналов? Почему не было слышно никакой стрельбы на берегу? Ведь не голыми же руками пытались обманутые моряки поймать медведя?!

Нелегкие загадки. Я много размышлял над ними. «Бли­жайшей к верности», как сказал бы Алексей Ильич Чири­ков, может быть лишь гипотеза, способная объяснить все, даже вроде бы противоречащие друг другу факты: почему не подали сигналов ракетами, а потом все же зажгли условленные огни на берегу? Почему о происшедшем не сохранилось никаких воспоминаний у местных жителей? Почему «русобородых, и белокожих» предполагаемых потомков чириковцев видели потом на севере, в заливе Якутат, тогда как вещи, по предположению принадлежав­шие исчезнувшим морякам, находили в другой стороне — на востоке и на юге?..

Возможно, первая — большая — шлюпка в самом деле попала в губительные водовороты сулоя и разбилась о камни. Поэтому не подали сигналов, условленных сооб­щить о благополучной высадке: пушка затонула, ракеты отсырели. А никаких сигналов на случай крушения предусмотрено не было...

Однако часть моряков, если не все, при крушений у самого берега должна была спастись! И вряд ли тлинки- ты, как уже доказывалось, решились бы на них напасть немедленно. А затем, вероятнее всего, уцелевшие солда­ты и матросы их каким-то, унизительным для самолю­бия индейцев, образом перехитрили, обманули и, не имея возможности вернуться на корабль, оказались вынуж­дены, по примеру. Тараканова с его куда более слабым «штатским» отрядом, уйти на материк, переправившись через совсем узкий в этом месте пролив на плоту или даже на лодках, захваченных у индейцев.

Доказательством тому, что хоть часть наших моряков спаслась и сумела потом пробиться на материк, служат не только сигналы, которые после улучшения погоды подавались с береговых скал, но и загадочные «белоли­цые и русобородые» их потомки, которых встречали через шестьдесят лет в заливе Якутат. А выменянные у них или подобранные на поле боя вещи, конечно, могли пере­даваться от племени к племени и самостоятельно совер­шать весьма дальние путешествия в любых направле­ниях.

Если же даже четверо матросов со второй шлюпки угодили в засаду тлинкитов, которые действительно могли к тому времени ее подготовить, а наши плыли спокойно, в полной уверенности, что на берегу их ожидают товарищи, которым надо помочь отремонтировать лангбот,— все равно эта маленькая победа не могла потешить гордость индейцев, скорее, наоборот, лишь усиливала горечь пора­жения. Тем более невиданно «большая лодка» с огромны­ми парусами, несмотря на их заманивающие призывы, к берегу не подошла...

Так что в итоге гордость и самолюбие индейцев ока­зались унижены и оскорблены. А такие вещи они вос­принимали весьма болезненно. У Джека Лондона есть интересный рассказ «Потерянный лик», в котором он тон­ко подметил и положил в основу сюжета эту действительно примечательную особенность психологии индейцев. Ге­рой его, русский поселенец (!) со странной фамилией Субьенков, избегает пыток, ловко перехитрив индейского вождя Макамука и заставив его попросту убить себя: «И тут все разразились хохотом. Макамук от стыда опус­тил голову. Охотник за мехами обманул его. Макамук потерял лицо, потерял уважение в глазах своих сопле­менников... Он знал, что отныне он никогда не будет зваться Макамуком. Его будут звать Потерявший лицо, и ему не искупить своего позора до самой смер­ти...»

Мне кажется, и тут, при высадке Дементьева и его товарищей, произошло нечто такое, о чем тлинкитам не хотелось потом вспоминать и рассказывать: они потеряли лицо. После этого не хотелось уже хвастать победой над четырьмя матросами со второй шлюпки. Велика ли честь? Вот о проделке с медведем прекрасно запомнили и с удо­вольствием рассказывали через сто с лишним лет. Но ни один народ не слагает легенд о том, как его воинов прове­ли и обманули.

А последующие события еще больше содействовали забвению о происшедшем. Как уже говорилось, в этой запутанной истории именно обстоятельства, казалось бы осложняющие тайну, на самом деле, мне думается, под­сказывают путь к ее разгадке...

В результате того, что через несколько десятилетий после первой высадки наших моряков эти места стали шумными и оживленными ближайшими окрестностями столицы всех русских владений в Америке, именно у здеш­них индейцев произошли самые глубокие перемены в их жизни и быте.

Прежде всего тут сменились жители! За эти годы мно­гие небольшие племена и отдельные роды тлинкитов, что­бы избегнуть соседства с пришлыми чужеземцами, поки­нули свои старые стойбища и переселились в места более спокойные — на материк, в том числе и с острова Якоби, где, как уже говорилось, их к началу девятнадцатого века обитало всего около ста человек. Они покинули остров, а на смену им, на их место пришли индейцы, более дру­жественные русским,— но уже со своими преданиями и воспоминаниями, относящимися совсем к иным местам и событиям. А о том, что тут произошло шестьдесят лет назад, пришельцы, естественно, ничего не знали и рас­сказать не могли...

Причем нередко, чтобы утвердить свое право на новые места, пришельцы перенимали, присваивали себе родовые прозвища и тотемные изображения зверей-покровителей у прежних хозяев здешних охотничьих угодий. И теперь это нередко совсем запутывает и сбивает с толку этногра фов.

А если даже поначалу и сохранялись какие-то темные, невнятные слухи о происшедшем с первыми русскими моряками, высадившимися в этих местах, то сколько с тех пор тут побывало различных судов и людей всех наций и цветов кожи! Сколько произошло событий, куда более запоминающихся, масштабных и драматических,— схва­ток, стычек, даже затяжных войн! Достаточно вспом нить сражения на Ново-Архангельск, который был за­хвачен тлинкитами и сожжен, а потом отвоеван и вос­становлен заново уже как столичный город. Конеч но, такие события не могли не затмить, не заглушить в памяти местных племен происшествия более давние и не столь впечатляющие.

И все же, хотя много с тех пор воды утекло, остается, мне кажется, надежда отыскать какие-нибудь дополни­тельные сведения о загадочном исчезновении наших моря­ков! Только йе на острове Якоби, где они высажива­лись, а на материке, куда какая-то часть их, перехитрив противников — я уверен в этом!—все же смогла про­биться и уйти в леса. И куда позднее переселились и другие участники таинственных событий — тлин- киты с острова Якоби, унося с собой воспоминания о них.

Далеко ли смогли уйти наши моряки? Надолго ли сохранили свободу? Или породнились с местными жите­лями — такие случаи тоже бывали, отчего и появились в лесах «белолицые и русобородые» индейцы. Может, с помощью американских и канадских ученых мы еще получим ответы на волнующие вопросы. Их тоже, по-мое- му, не может не интересовать вековая загадка. Ведь так удивительно, уникально сложились обстоятельства, что на Аляске и в Калифорнии, где до сих пор сохранились постройки форта Росс, у нас создалась общая, нераз­дельная страничка истории — и нашей, и американ­ской.

 Тяжел, опасен оказался обратный путь «Святого Пав­ла». Потеряв стольких товарищей, каждому приходилось трудиться за двоих. И свежей воды они не добыли. Ста­рая стала совсем непригодна для питья, да и той оставалось совсем мало...

Командир нашел способ ее пополнения. Как только снова зарядил надоевший дождь, Чириков приказал соби­рать стекающую с парусов и снастей воду. У нее был горький смоляной привкус. Но матросы только посмеи­вались:

—     Ничего! Здоровее будем. Подольше не сгнием.

Однако все равно следовало воду экономить. Ввели строгую норму для каждого, чтобы только-только уто­лить жажду. «Для скудости воды» Чириков распорядил­ся кормить матросов кашей только в обед, а на ужин да­вать ее не каждый день, лишь через два дня на третий. Офицерам же разрешалось все дни варить себе кашу только один раз, на ужин довольствоваться всухомятку.

Сравнивая плавания обоих кораблей, А. Соколов не­однократно подчеркивает, что у Чирикова «порядок и эко­номия (провизии и воды.— Г. Г.) были соблюдаемы бди­тельно».

Тяжело приходилось. И так от нелегкой работы при холодной, дождливой погоде матросы ослабели, истощали. Но никто не ворчал. Все понимали: без питьевой воды они пропадут.

Хорошо, дров пока хватало. Радовался Алексей Ильич, что предусмотрительно взял их в это плавание побольше — шестнадцать сажен, а не шесть, как было у них в первом плавании в 1728 году. Но и дрова следовало беречь. Ведь к берегу пристать нельзя, где их возьмешь в открытом оке­ане? А без дров ведь тоже каши не сваришь. И холодает с каждым днем.

Они вроде уже отвернули от земли в океан, направля­лись домой. Но чаемая земля Американская, принявшая их так неласково, теперь никак не хотела отпустить рус­ских моряков. Все время замечались признаки близкой земли: то чайки появятся или береговые утки, то кача­ется плавучим островком на волнах морская капуста. А то вдали за дождем и туманной дымкой вроде смутно замаячат горы.

Это потому, что идут они все еще вдоль берега, круто заворачивающего тут на запад полуостровом Аляска, как его потом назовут. Но Чириков и его штурманы еще не знают того. Ведь эти берега пока никем не нанесены на карты.

В последний день июля с борта «Святого Павла» берег увидели снова уже отчетливо. И Чириков догадался, по­нял: та же это земля Американская, все время плыли они вдоль нее. Вздымались и здесь такие же поднебесные горы.

Места и тут, хотя и заплыли они уже далеко на север, были веселые, богатые всякой непуганой живностью. На скалах грелись моржи, сивучи, морские бобры. С надоед­ным просящим криком кружили над кораблем чайки, то и дело стайками перелетали утки. А вдоль берега пла­вали киты, пускали сверкающие фонтаны. Земной рай, да и только!

Плыли все дальше вдоль берега, нанося его на карту,— мимо бесчисленных островков, которые потом станут излюбленными богатейшими охотничьими угодьями отваж­ных русских промышленников, будут в изобилии одари­вать бесценными мехами модниц не только Петербурга и Москвы, но и всей Европы.

Ах, как жалел Чириков, что нельзя исследовать эту землю, выяснить, что за минералы прячут в себе скалы, какие, может, неведомые еще науке, растения и травы таятся в дремучих лесах!

Нельзя пристать, и нет шлюпок, чтобы высадиться на берег, осмотреть его получше. И воды бы набрали прес­ной — свеженькой, ключевой...

И все чаще он задумывался: опасно дальше затяги­вать плавание, а то никто вообще не узнает о сделанных ими открытиях...

Повернули от берега круто в открытый океан. Паруса взяли ветер — и понесли их домой, на запад. Теперь ка­шу варили через день только на обед. Кормились всухо­мятку -т- сухарями с маслом. Наверное, Чириков бы не решился столь жестоко урезать рацион,— потребовали сами матросы.

Иногда, как уже без горячего становилось невмоготу, варили солонину в морской воде. Но такое кушанье лишь усиливало жажду. Некоторые исхитрялись, держали во рту свинцовые пули. Уверяли, будто от этого пить меньше хочется. Увеличили винную порцию, но даже это не радо­вало.

Утром девятого сентября остановились возле неболь­шого островка, которому пока не придумали названия. Ища удобной якорной стоянки, зашли в маленькую бух­точку. И тут у них произошла вторая встреча с обитателя­ми Америки. На сей раз это были алеуты.

«9 часов. Штиль. Туман мало прочистился, и оказался нам в 200 саженях расстоянием берег... И оной берег имеет горы высокие и растет на нем трава великая, от которой и вид имеет зеленой, а лесу на нем не видали. Берег моря имеет утесы местами, а подле берега лежит множество наружных и подводных камней и в настоящем 9-м часу увидели мы на берегу двух человек, идущих от северной стороны к южной, которые шли косогором по траве над высокою горою мимо одного текущего с гор водяного ручейка, и чаятельно, что, увидя нас, шли поближе, чтобы рассмотреть могли свободно судно наше, которым мы кричали русским и камчацким языком, чтоб к нам выеха­ли, и в исходе того ж часа услышали мы голос от людей, которые кричали нам с берегу, токмо людей было не видно и слов за шумом буруна разслышать было невозможно... против чего и от нас к ним в трубу и без трубы многократ­но голос отдавано и звали их, чтобы к нам выехали...»

Судовой журнал — документ серьезный, деловой, стро­гий. При записях в нем никакие нежности и восторги немыслимы. И все же чувствуется: прорываются в этой деловой записи и восхищение открытой неведомой землей, любование ее зелеными лужайками и ручейками; и уста­лость, страстное желание ступить на твердый, надежный берег; и замучившая застарелая жажда; и радость от встре­чи с людьми после долгого плавания — пусть неведомыми, незнакомыми, но ведь братьями! И опасение, что не удаст­ся ближе познакомиться, поговорить с ними...

Но познакомились! Вскоре появились из-за мыса семь небольших лодок, подплыли к самому кораблю. Таких лодок никто из них прежде никогда не видал — остроно­сые, сделаны из шкур морских зверей. В кожаной палубе маленький люк. В нем сидит человек с веслом. И весло необычное — с лопастями на обоих концах, так что можно им грести по обе стороны челнока. Одежда на человеке тоже из шкур: рубашка с капюшоном поверх шапки. Можно сказать, являл гребец как бы одно целое со своим челноком. Никакая волна ему не страшна. Даже если пере­вернется, легко выправится и ни одной капли воды в лодку не зачерпнет.

Чтобы ничего не упустить, Чириков сам заносит в жур­нал все подробности устройства алеутской байдарки — первое описание замечательного суденышка, гораздо худ­шим вариантом которого теперь пользуются миллионы туристов...

Приблизившись к кораблю, подплывшие начали вдруг вертеться из стороны в сторону и громко кричать «стран­ным образом». Алексей Ильич не сразу догадался, что это они, видимо, «шаманят» на свой манер, как доводилось ему видеть у тунгусов и якутов. Наверное, заклинали своих богов, чтобы те оберегли их от таинственных чуже­земцев.

Хорошо бы показать, что никаких обид им чинить не собираются. Пусть, ничего не опасаясь, подплывают по­ближе. По приказу командира все матросы и солдаты начали призывно махать руками, некоторые приветливо кланялись. Алеуты перекликались между собой, но под­плыть ближе не решались. Делали такие движения, будто натягивают рукой тетиву лука и целятся.

Чириков приказал вестовому принести из каюты чашку китайскую расписную и, показав ее алеутам, бросил в воду. Один из гостей ловко подхватил чашку и, даже не рассмот­рев, размахнулся, собираясь швырнуть ее обратно Чири­кову. Капитан знаками показал, что просит принять чашку в дар, для того, дескать, и бросил. По алеут то ли не понял, то ли не захотел подарка — кинул чашку в воду.

По приказу капитана бросили за борт два лоскута узорчатой камки. Но их тоже алеуты не взяли: подержали в руках и швырнули обратно в воду.

Как же с ними объясниться? Подумав, Чириков при­казал всем солдатам и матросам, кроме нескольких, уйти с палубы в кубрик. Принесли и стали показывать алеутам образцы всех подарочных вещей, какие возили с собой: пестрые китайские ткани, сверкающие на солнце стеклян­ные бусы, курительные трубки. При этом Чириков и стояв­ший рядом с ним Елагин всячески пытались жестами по­казать: никакой обиды гостям учинено не будет, просят у них помощи — чтобы привезли пресной воды.

Бросали им подарки. Один алеут вроде заинтересовал­ся табаком и трубкой, подплыл ближе. Но что делать с би­сером или иголками гости, похоже, не представляли. Они явно впервые видели такие вещи. Когда иголка падала в воду, алеуты не подхватывали ее, а с интересом наблю­дали, как уходит она в глубину.

Некоторые из приплывших стали подносить одну руку ко рту, а другой делать такие движения, будто они что-то отрезают, ухватив зубами.

—     Ножи просят,— догадался Чириков.— Так же и камчадалы и якуты мясо едят: возьмут кусок в зубы, и ножом возле губ отмахивают, сколько нужно.

Принесли нож, бросили его одному из гостей. Ножу утонуть не дали. Алеут ловко подхватил его, другие старались вырвать у него подарок, возбужденно махали руками, просили бросать еще.

Но подняться на борт корабля опять ни один из них не решился. Тогда Чириков приказал принести неболь­шой бочонок. Алеуты сразу поняли, чего у них просят: показали в ответ пузыри из сивучьих кишок, прикреплен­ные у каждого вроде поплавков сбоку к байдарке. Три челнока помчались к берегу и тут же вернулись.

Ухмыляющийся алеут протянул Чирикову пузырь с водой. Капитан дал ему нож, хотел взять пузырь... Но хитрец ловко перебросил пузырь соседу. Теперь тот уже стал требовать за него нож. Как ни соблазнительно было получить хоть немного свежей воды, играть в эту унизи­тельную игру Алексей Ильич решительно отказался.

Все же удалось «для знания» выменять на сухари не­сколько корешков, которые алеуты носили как украшения продетыми в дырочки в ноздрях. Вынимая эти корешки, алеуты их демонстративно жевали, показывая, что они съедобны. Выменяли еще несколько стрел, головной убор, сделанный из тонких березовых дощечек, раскрашенных и разукрашенных перьями, а так же какой-то камешек, завернутый в пучок травы. Потом Чириков сам изучил его и нашел, что это «антимониум крудум»— сурьма.

Так что им все же, не имея возможности как следует объясниться и высадиться на берег, удалось раздобыть некоторые образцы растений и даже минералов, какие* тут встречаются. Но свежей воды они так и не полу­чили.

Начинало смеркаться, и все байдарочники направи­лись к берегу. Чириков все же решил подождать, не уходить от острова. Может, завтра повезет больше?

Наутро алеуты действительно приплыли снова — це­лая флотилия из четырнадцати байдарок. Но ни беседы, хотя бы жестами, ни обмена на сей раз не получилось вовсе. Словно чем-то встревоженные, гости близко не подплывали. Может, их напугало, что слишком много опять толпилось людей на палубе? Второй день томить солдат и матросов в трюме Чириков пожалел.

Видно, придется плыть дальше без воды. Все приуныли. Между тем погода начала быстро портиться. Узкое горло бухты коварно затягивали полосы тумана. Вскоре пошел дождь. Пелена его совсем закрыла выход...

Бухта могла стать смертельной ловушкой. Чириков приказал побыстрее готовиться к отплытию. Стали уже выбирать якорь, но не успели.

С гористого берега вдруг ударил сильный шквал. Якорь не смог удержать корабль. Их потащило прямо на ревущие, кипящие белой пеной прибрежные буруны.

Чириков не растерялся. Приказал рубить якорный ка­нат и не медля ставить все паруса. Оставив у негосте­приимного берега якорь и едва не задев за клыки торчав­ших из воды скал, «Святой Павел», кренясь на правый борт, каким-то чудом нашел выход из бухты и уже почти в полной тьме, перемешанной с дождем и туманом, вырвал­ся из нее в океан.

Неужели им суждено погибнуть от жажды среди без­брежной воды?!

Стали варить кашу лишь раз в неделю. Если кто захо­чет, разрешил капитан, чтобы грел себе положенную ему для питья воду и разваривал в ней сухари: вроде похле­баешь горячего. Но уж питьевой воды он больше не полу­чит! Пусть каждый выбирает, что ему кажется выгоднее.

Хорошо, когда ветер устойчивый, постоянный. Тогда вахту несут лишь рулевые, остальным можно передохнуть. Прикажут только вечером, после захода солнца, немножко потравить шкоты, а утрок, как просохнут они от ночной росы, снова добрать их потуже — вот и вся работа. Л так отдыхай, грейся на солнышке, ежели оно проглянет.

Но, как назло, ветер дул все время переменчивый, задавал много работы. То и дело приходилось менять паруса и лавировать, чтобы его поймать. Часами матросы сидели на мачтах, там и дремали, словно обезьяны на деревьях. К тому же каждому приходилось трудиться за двоих. Ведь столько людей они потеряли!

Матросы так исхудали и обессилели, что на вахте неко­торые не могли стоять у руля — падали. Их уводили вниз и укладывали отдыхать товарищи, кто еще был в силах.

Сам Чириков мог ходить по палубе, только держась за что-нибудь, хватался то за мачту, то за ванты. И он старался ходить поменьше, чтобы матросы не заметили его слабости. Постарел командир за эти недели лет на де­сять, не меньше...

У многих начиналась цинга. А утром шестнадцатого сентября Алексей Ильич скорбно отметил в журнале пер­вую смерть на борту: «9 часов. Служивой из сильных[10], который был в числе парусника, Михайла Усачев, цингот­ною болезнью умре, которого бросили в море».

Штурман Елагин вечером в этот день сделал еще несколько записей. Аккуратно отметил, что склонение солнца 1.31 южное, внес необходимые поправки, рассчи­тал широту места, где они находятся: 52.07 северной. А потом приписал: «Господин капитан Чириков, лей­тенант Чихачев очень больны, также и все служители от недовольного с воды пропитания и от долговременного на море труда изнемогают, однако ж еще трудятца».

При каждом маневре с парусами ощутительно, какой урон они понесли, лишившись пятнадцати товарищей. Да вот уже два матроса умерли. Вахта не справляется. Даже просто чтобы подобрать рифы, уменьшить площадь парусов, приходится свистать наверх всех, еще способных держаться на ногах.

«25 сентября. В 12 часов с полудни (то есть в полночь,— Г Г.).

Вдруг стал великий шторм, и дождь, погода, с великою трудностью». (Вспомним, что шли они, как и «Святой Петр», через Алеутский центр самой штормовой погоды, тоже угодили прямо в него...)

Давно уже выдают каждому только по пять чарок воды на день и сухари, а каш никаких не варят. Кончаются и дрова, надо беречь каждое полено.

«Господин капитан Чириков, лейтенанты Чихачев, Плаутин очень больны и рядовых 6 человек, а все цингот­ною болезнью, тако ж и все служители от долговременной кампании утрудились и водою недовольны, насилу могут ходить наверх исправлять все верховые работы, а воды при судне пресной только 7 бочек...»

Голос у Елагина стал грубый, хриплый. Мог бы радо­ваться, что становится настоящим капитаном. Но радо­ваться нету сил, так он устал. Хотелось лишь одного: спать, спать, спать...

Полумертвые лежат в крошечных каютках, похожих на ящики — или гробы?— обессилевшие от цинги Чихачев и Плаутин. Стонет на весь корабль впавший в беспа­мятство Делиль Делакроер, тщетно пытающийся побо­роть цингу самогонкой из сладкой камчатской травы. Но сейчас стала куда дороже и нужнее простая вода...

Елагин нес бессменно вахты круглые сутки все дни напролет — один за всех офицеров. Алексей Ильич не мог надивиться, откуда у него силы берутся. Исхудал, истощал в щепку, шея тонкая, цыплячья. Совсем маль­чишка на вид. А лицо старика. Глаза зоркие, мудрые, бесконечно усталые, красные от бессонницы и постоянного пребывания на ветру, и прорезались навсегда возле рта глубокие, скорбные складки. Но губы стали тонкими, жесткими. Рот властный, как у старого капитана, и под­бородок у недавнего мальчика упрямый, твердый.

Не сомневается в нем командир. Восхищается его рве­нием и гордится своим учеником Чириков: умрет на палу­бе, у руля, но доведет- корабль до гавани штурман Иван Елагин. Даже для Алексея Ильича открытие, какой воисти­ну божьей милостью судоводитель таился в худеньком молодом человеке. А ведь был Елагин штурманом по обра­зованию, не «линейный офицер».

И чтобы его отблагодарить «за ревность к службе по­хвальную» и поощрить, Чириков вызвал Елагина к себе в каюту и сказал, сусоль мог торжественнее, что предостав­ленной ему как командиру властью прямо сейчас, не от­кладывая до окончания плавания, производит его в россий­ского флота лейтенанты. Можно представить, как это подействовало на молодого офицера!

Сам Чириков «уже находился в отчаянии жизни». Стал так плох, что судовой йоромонах решил его по обычаю приготовить к смерти — причастил святых тайн. Поп тоже еле держался на ногах, от качки он то и дело валился на капитана.

Лежит командир пластом. Слушает, как переминается на палубе с ноги на ногу, притоптывает озябший рулевой, как завывает ветер. К счастью, Чириков, хотя и нет сил подняться, все еще в памяти, в полном рассудке. Когда удается, Елагин берет высоту солнца, прикидывает, сколь­ко прошли за сутки с учетом волнения и сноса ветром, где они обретаются. Чириков помогает ему определить координаты и едва слышным голосом приказывает, какой держать курс.

И все-таки они возвращаются с победой! Уже не пустой лист бумаги лежит на столике перед Елагиным, а карта — новая, рождающаяся с каждым днем у него на глазах, под их руками. Впервые на нее нанесен большой отрезок аме­риканского берега и открытые ими острова.

У них еще нет названий. Некогда давать им имена, да и слишком скромен и сдержан Алексей Ильич Чириков. Куда с этим спешить? Успеется. Сейчас у него одна забота: доставить карту домой, довезти ее...

А долгожданный родной берег все не показывается. Двадцать первого сентября под вечер увидели впереди невысокие горы без снега на вершинах и возликовали:

—     Камчатка!

Но радость была преждевременной. Оказался это еще один остров неизвестный. А погода все портилась. Дело шло к зиме. Крепко холодало. Сколько точно градусов, никак не узнаешь: сбивая с толку, каждый из двадцати термометров академика Делиля показывал разное...

Небо плотно закрыли набрякшие дождем тучи. И ночью не проглядывали звезды. Чувствовал Чириков: ошибаются они, видимо, в счислении. Давно пора бы, по их расчетам, появиться камчатскому берегу, а его все нет...

Штормило с каждым днем все неистовей. Волны взды­маются горами, вот-вот захлестнут кораблик или опроки­нут! Зажмурится новоиспеченный матрос, который еще вчера землю пахал вдали от моря,— и боится снова взгля­нуть: может, он уже на том свете?..

Но нет: открывает глаза и видит — пронесло! Взлетел кораблик на гребень волны. Взметнуло его на такую высо­ту, что дух захватывает,— и опять летит он в пучину. А волны лезут, перескакивают через низкий борт...

Покачайся-ка на таких адских качелях день и ночь. Всю душу вымотает. А кто на руле, бойся — не бойся, стоять вахту надо. Никуда не спрячешься. Чтобы не смы­ло, привязывали себя к штурвалу.

Даже каждое посещение отхожего места (извините за такие подробности, но о них тоже надо помнить) могло стоить жизни. Ведь гальюн тогда на кораблях представлял из себя маленький балкончик на носу корабля, под бушпритом — самое опасное место в шторм...

Пресной воды оставалось пять бочек. Но когда осмат ривали их, одну матросы от слабости уронили. Обручи на ней треснули, и вся вода вытекла. Осталось лишь четы­ре бочки питьевой воды.

К счастью, через два дня пошел сильный дождь. Елагин приказал поскорее выставить на палубу все свободные вед­ра, котлы, кастрюли с поварни. Запасли дождевой водицы еще ведер семь.

А на следующий день резко похолодало, и повалил снег густой. И все еще никаких признаков земли...

С треском лопаются сгнившие топенанты — пеньковые тросы, удерживающие реи у мачт в горизонтальном поло­жении. А матросы не могут даже сменить изорвавшиеся в клочья паруса. Нет сил у людей забраться на мачту. И Елагин боится их посылать: свалятся, разобьются. Все исхудали, стали как скелеты, смотреть страшно. Валятся с ног.

Но в остальном новожалованный лейтенант следит за порядком строго. Отмечает в журнале: «Воды в судне 5    дюймов, которую, вылив, оставили на 2 дюйма».

Вселяя в людей бодрость, днем и ночью деловито стучат насосы, приводимые в движение ветром. Через день: «Воды в судне 2 дюйма». Уж от этого они не утонут, можно не опасаться. Скорее погибнут от жажды, от недостатка воды...

Спутники Чирикова уходили, покидали его один за другим. Вечером шестого октября умер лейтенант Иван Чихачев, в ночь на восьмое — Михаил Плаутин. Немного не дожили до счастливой минуты: утром торопливо запи­шет в шканечном журнале Елагин:л

«В 7 часов пополуночи увидели землю, горы высокие, покрыты все снегами и по мнению места оных гор надле­жит быть берегу от из Сопа до Вауа на N, по током еще за туманом подлинно познать невозможно».

Боится поверить, что это Камчатка, сдерживает радость штурман Елагин. Но с каждой милей сомнения исчезают: да, родная земля, знакомый берег!

И к вечеру на следующий день уже открывается гор­батый мыс Вауа с приветливым огоньком маяка. От него они все эти трудные месяцы вели отсчет пройденным милям. Остается только обогнуть мыс — и вот она, бухта Авача, долгожданный причал, надежная гавань Петропав­ловская!

Однако лейтенант Елагин поворачивает в открытое море. Ночь опускается и ветер противной, встречный. Надо обождать до утра. Еще того не хватало, чтобы раз­биться в темноте о скалы родной земли!

Наверное, это была самая длинная ночь за все время их плавания... Но все же и она кончилась. Рассвело, пошли к берегу. Весь день пытались войти в гавань, а ветер мешал, противился, как назло, вконец изматывал обес­силенных моряков.

Уже опять стало смеркаться. Зажегся на вершине мыса маячный огонь. Неужели снова уходить в море и ждать еще целую ночь? Не доживет до утра Чириков...

И Елагин уже в полной, кромешной тьме — буквально ощупью, припоминая каждый выступ береговых скал, ко­торые он сам еще год назад впервые нанес на карту, заво­дит корабль в гавань. Бросают якорь дагликс. Налят радостно из пушки, — и все заваливаются спать. Даже Елагин ничего не слышит как мертвый.

Не спит только Чириков. Лежит на койке в холодной тесной каюте. Прислушивается к завыванию ветра и всплескам волны, смотрит в темноту. Один за всех несет последнюю вахту. Многие мысли одолевают в бессонную ночь капитана,— и кто бы смог поведать о них? Нераз­дельно сплелись, перемешаны и радость, и гордость, и скорбь о погибших. Вспоминает день за днем трудное плавание, пропавших без вести товарищей. Так он лежит и думает, пока за слюдяными окошками с частым, словно решетка, переплетом не забрезжит тускло холодный рас­свет.

«10 октября 1741 года. 9 часов. Ветр малой, небо облачно и холодно, прибыл из гавани на шлюпке к нам прапорщик Левашов и объявил, что капитан командор на пакетботе Св. Петра еще с моря в гавань не бывал...»

Где же Беринг? Где все, плывшие вместе с ним на «Святом Петре»? Неужели так же бесследно пропали, сги­нули, как Дементьев с товарищами?

Эти тревожные мысли отравляют радость возвращения, встречи с друзьями. И смерть продолжает хозяйничать на корабле. В десять часов утра умирает, так и не протрез­вившись, астрономии профессор Делиль Делакроер...

Все опасаются, как бы такая же горькая участь не постигла и капитана. Елагин спешит переправить впавше­го в беспамятство Чирикова на берег. С трудом сносят его на руках матросы в шлюпку. И так — на руках, как младенца,— и везут к берегу.

Студент Горланов, которого так заботливо, по-отечески в трудную минуту приютил Алексей Ильич, спешит напи­сать академику Миллеру: «А господина капитана Чирико­ва привезли с пакетбота на берег в квартиру едва жива, которой с прибытия своего лежал гораздо долго на смерт­ной постеле. И ежели бы через неделю времени он, госпо­дин капитан Чириков, в гавань судном не вошел, то б, ко­нечно, судно пропало, а люди бы померли, ибо воды уже была токмо бочка, и служителям давалось одной токмо по одной чашечке, чтоб токмо от великой жажды горло промочить могли...»

А Елагин не покидает корабля, пока не наведет полный порядок и не сделает в журнале последнюю пунктуальную запись: «Поставили пакетбот на место, на котором ему надлежит и зиму стоять, с правой стороны с носу положили дагликс якорь с кормы той якорь и с левой стороны с носу и с кормы закрепили перлини на берег и начали растака- лиживать»

Вот теперь можно и на берег. Пора отдохнуть, отоспать­ся длинными зимними ночами, узнать новости. А их нако­пилось много, пока они плавали. Оказывается, давно уже в стране не императрица, а император. Анна Ивановна преставилась еще прошлым летом, и наследником ее про­возгласили двухмесячного младенца Ивана Антоновича. От его имени правит мамаша — Анна Леопольдовна...

Они еще не знают, что и эти новости уже устарели... Пока они приходят в себя после трудного плавания, мла- денца-императора в ноябре 1741 года свергает дочь Петра I — Елизавета. Но вести о том дойдут на Камчатку, на край земли через немалое время.

И не скоро еще им суждено узнать, что же случилось с товарищами, плывшими под командой капитан-командо­ра на «Святом Петре», которые в тревоге и в ужасе встре­чают наступающую зиму на пустынном, диком берегу необитаемого островка, куда занесли их штормы...

Не умер, выходили его друзья, переборол болезнь Алексей Ильич Чириков! Как только немного отдышался, пришел в себя, начал потихоньку вставать — первым де­лом отправил в Адмиралтейскую коллегию подробный рапорт о нелегком плавании, первое в истории описание северо-западных берегов Америки, дотоле совершенно неведомых науке:

«По земле оной везде высокие горы и берега к морю имеет крутые и весьма приглубы; а на горах близь того места, где пришли... лесу довольно большого росту, на них же и снег изретка виден был, а что севернее шли, то болше на горах снегу оказывалось...»

Проявив незаурядную наблюдательность ученого-натуралиста, Чириков подробно перечисляет, каких живот­ных они видели по пути, не забывая даже выделить под­робности их внешнего вида: «...уток белоплеких множест­во да и другово роду, у которых красные кривые носы...»

Не забыл он хотя бы коротко изложить и свои наблю­дения о погоде, дать советы будущим путешественникам в этих краях: «Удобнее время к плаванию по здешнему морю месяц август и половина сентября, нежели июнь и июль».

Обо всем доложил Чириков, ничего не тая, не скрывая: и как впервые увидели американские берега, и как поте­рял в «неизвестном несчастьи» пятнадцать человек, про­павших неведомо почему, и с каким трудом возвращались обратно.

Никого не забыл, всем воздал должное капитан. Он отправил в Адмиралтейскую коллегию такое лестное пись­мо с описанием выдающихся заслуг Ивана Фомича Ела­гина, что адмирал Головин лично и весьма настоятельно поддержит его ходатайство: «Оного Елагина за такие к неизвестным местам дальнейшие вояжи, в которых он... спасению всего судна с людьми от чаемой гибели оказал ревностнейшие труды, к тому же и в искусстве по его достоинству аттестован, что всего того судна правление на нем лежало... почитая оную службу и труды за чрез­вычайные, произвесть его без баллотирования по выше­описанному удостоинству прямо в лейтенанты морские».

К рапорту приложил Чириков вахтенный журнал и новую карту. Уже на ней — предварительной, на основе теперь уже бесспорных, точных данных, добытых Чирико­вым и Елагиным, открытый ими берег впервые в истории был изображен частью Северо-Американского материка, а не мифического «Большого Острова» или «Большой Земли», как ее даже еще несколько лет спустя будет неуверенно называть в своем отчете Михаил Гвоздев.

Кроме обследованного ими побережья Америки и от­крытых во время плавания островов на нее нанесли весь путь «Святого Павла» — причем в двух вариантах. И Алек­сей Ильич сделал необычное, но характерное для него примечание. Он пояснил: поскольку плыли они но никем еще не исследованным водам, то вынуждены были все время определять долготу, только отсчитывая пройденный с начала плавания путь. А исправить ошибки, неизбежно накопившиеся за столь долгое время, не могли — «ибо на пути нашем земель, которым бы известна была длина (то есть долгота.— Г. Г.), не обретается...».

«А понеже разность длины меж Камчатки и виденной нами американской земли, по содержанному счислению идучи вперед, с счисленной на возвратном пути разностью длины меж означенными землями явилась несходна, того ради на предложенную карту вперед идущий наш путь и где по счислению того оказалась нам земля,— означено чернилами, а где той земли надлежит быть по счислению, одержанному по возврате, путь наш по простертию оной и весь возвратной означен красною краской».

Точную же долготу открытых ими земель, указывает Чириков, следует определить специалистам-картографам, тщательно изучив как прокладку на карте, так и записи в шканечном журнале:’ Поразительный пример щепетиль­ной честности и требовательности к себе!

Открытия, совершенные во время плавания Чирикова, вызвали такой интерес, что Адмиралтейская коллегия распорядилась по присланным им черновикам срочно подготовить итоговую карту. Это было сделано уже к ноябрю 1742 года.

Через сорок лбт точность составленных ими карт осо­бо отметит побывавший в тех же местах капитан Джеймс Кук. А нынешние знатоки картографии и морской навига­ции дадут работе Чирикова и Елагина такую оценку: «Широты, определенные на судне, учитывая инструменты и способы определения ,того времени, надо признать исключительно точными. Ошибка заключена в пределах ±5', что иногда допускается и в современных усло­виях»[11].

Сравнивая плавания «Святого Петра» и «Святого Пав­ла», еще М. В. Ломоносов придет к выводу: в этом исто­рическом путешествии Алексей Ильич Чириков «был главным и прошел далее, что надобно для чести нашей». Через сто лет, в середине прошлого века, впервые опуб­ликовав материалы Великой Северной экспедиции и карту плаваний обоих кораблей, подробнее напишет об этом уже не раз упоминавшийся в нашей книге известный морской историк А. Соколов:

«Плавание Чирикова есть истинное торжество морско­го искусства, торжество воли человека над случайностями.

...Открыв Американский берег полугорами сутками ранее Беринга, в долготе одиннадцатью градусами да­лее; осмотрев его на протяжении трех градусов к северу и оставя пятью днями позже, Чириков возвратился в Кам­чатку — восемь градусов западнее Берингова пристани­ща — целым месяцем ранее; сделав теже на пути откры­тия Алеутских островов; во все это время не убирая пару­сов и ни разу не наливаясь водою; тоже претерпевая бури, лишения, болезни и смертность, более, впрочем, пав­шую у него на офицеров, чем на нижних чинов».

Обстоятельство немаловажное, говорящее о многом. Не случайно эту заслугу Чирикова особо выделяет Соколов. Хотя на обоих пакетботах и было по лекарю, никаких лазаретов еще долго не станут заводить даже на больших линейных кораблях. Больные валялись в сыром и холодном кубрике вперемежку со здоровыми, заражая их. Еще и полвека спустя, писал другой известный морской историк Ф. Веселаго, «многочисленность заболеваний и ужасающая смертность между нижними чинами (курсив мой,— Г. Г.) считались делом неисправимым».

Алексей Ильич, как мы видели, всегда с офицеров требовал больше, чем с рядовых. Совсем не случайно на его корабле (кроме пропавших без вести на американ­ском берегу «в неизвестном несчастье») погибло от цинги всего шестеро, из них только три рядовых. Из команды «Святого Петра» погиб тридцать один человек, среди них, наоборот, офицеров лишь трое: сам Беринг, семидесяти­летний штурман Эзельберг да прапорщик Лагунов, осталь­ные — матросы и солдаты.

Так что, заканчивая анализ плавания Чирикова, А. Соколов имел все основания сказать о нем: «Превос­ходство во всех отношениях разительное!»

Между тем позднее славные деяния Алексея Ильича Чирикова незаслуженно померкнут в сиянии посмертной славы Беринга. Напрасно! У каждого из них были свои сильные и слабые стороны. И справедливость требует воздать каждому по его заслугам.

Беринг показал себя блестящим, великим организа­тором. Хотя историки не любят гадать, «что было бы, если бы...»,— но с иным руководителем Великая экспе­диция несомненно прошла бы гораздо хуже, а то и вовсе провалилась. Выбор Петра был правилен. Не существова­ло лучшей кандидатуры на этот труднейший пост, и Беринг это доказал блистательно.

А Чирикову трудно давалось командование большими массами людей. От организационных неурядиц и всяческих склок он порой терялся, приходил в отчаяние и даже, как мы знаем, просил об отставке. Но как исследователь и мореплаватель он совершенно очевидно превосходил ко­мандора.

По общему признанию всех, знавших его,— и материа­лы экспедиции это подтверждают,— Беринг был почти совершенно лишен научных интересов. Предложения, ко­торые Беринг сделал после первого плавания, касались только вопросов административно-организационных. В этом, как я старался показать, он был, бесспорно, талант­лив и силен. Но разве подчеркивание достоинств Чирико­ва великие заслуги Беринга хоть в чем-то умаляет? Та­лант, как говорили в те времена, от бога — и дар морепла­вателя, исследователя, и выдающиеся способности орга­низатора, руководителя. Каждому свое, и какие тут могут возникать обиды?

Чуть придя в себя, Чириков послал большое письмо старому другу (Дмитрию Лаптеву о пережитом за время плавания: «И во все время бытности нашей на море почти всегда были в смертной опасности и несли великий труд и претерпевали многую нужду...»

Писал, как «вода очень испортилась и издавала из себя дух весьма противный. При котором оскудении и я со всеми офицерами принужден был по однажды в день вареное кушать, и пили только чаю по две или но три чашки в день. А всех трудностей наших и описать невозможно». Рассказывал, как болели цингой и умирали его спутники и как сам едва уцелел.

«А после, по милости божией, от болезни имею некото­рую свободу, однако ж ноги еще весьма болят и все в цинготных пятнах и зубы коренные еще трясутся, как прежде почти все тряслись. И нынче я нахожусь в недо­умении, хотя и подаст бог мне совершенное здоровье от болезни, то на море иттить не с кем и снасти на судне худы. А жить здесь в праздности из того будет не без траты интересу, понеже казенный провиант, который дохо­дит сюды с великим трудом и дорогим коштом, принужден буду издержать напрасно...»

О своих лейтенантах Чихачеве и Плаутине — «бывших приятелей моих» — Чириков писал так, словно они были живы. Никак не хотел примириться с их гибелью, называл по имени-отчеству и сообщал, что занят улаживанием завещанных ими дел: «А здешних вещей Иван Лвович, Михайло Гаврилович, которых у них не очень много, продавать не приказывали и в духовной Иван Лвович написал, что б лисиц прикупить до 200, а соболей до пяти сороков и отвесть в дом его фамилии братьям и сестрам...»

Это единственное дошедшее до нас не деловое, а просто личное письмо Чирикова. В нем он рассказывает другу о своих переживаниях с такой откровенностью, какую никогда бы не позволил себе в официальном рапорте или письме начальству, скажем, графу Головину, хотя и был с ним всегда в хороших отношениях. И как много говорит о характере Алексея Ильича, что, еще тяжело больной, он уже беспокоится о новых плаваниях: дабы не жить «в праздности» и «без траты интересу» и не «издержать напрасно» провиант, доставка которого на Камчатку обхо­дится так дорого.

Это интереснейшее послание случайно обнаружат мно­го лет спустя как письмо «некоего А. Чирикова к какому-то Дмитрию Яковлевичу» в совершенно неподходящем мес­те: среди переписки Комиссии о коммерции с одним вин­ным откупщиком, относящейся уже к гораздо более позд­нему времени. Как оно туда попало, решительно непо­нятно!

Но эта находка, как и биографические сведения о Татьяне Прончищевой, тоже напоминает историкам, что открытия важных документов, связанных с героями Вели­кой экспедиции, возможны еще в самых неожиданных местах. Надо не забывать об этом и продолжать поиски!

Весной, как пригрело солнце и растопило наметенные за зиму сугробы, приказал Алексей Ильич готовить корабль к новому плаванию. Может, удастся обнаружить хоть какие-то следы пропавшего «Святого Петра»? Или — кто знает? — даже добраться снова и до американских берегов, выяснить что-нибудь о судьбе так загадочно исчезнувших товарищей. Ведь теперь — впервые! — доро­га туда точно известна. До ближайшего мыса на американ­ском берегу, как они выяснили, всего около тысячи верст.

А дальше можно идти вдоль побережья уверенно и спокой­но, у них есть теперь его карга.

Вот только людей у Чирикова мало. Негде взять на Камчатке опытных моряков, некем восполнить потерю стольких матросов. И оба вахтенных помощника у него умерли, из штурманов остался один Елагин.

И все же они собираются в путь! И пока латают пару­са, заменяют прогнившие снасти и собирают необходимые припасы для нового плавания, неугомонный Алексей Ильич еще находит время и силы попробовать заняться на Камчатке и сельским хозяйством — правда, без особого успеха. «Ржи, пшеницы, гороху, гречихи и прочему, кроме ячменя, да разве ядрицы, родиться здесь весьма нечаятельно»,— доложит он потом, вернувшись из плава­ния и увидев результаты, Адмиралтейской коллегии.

Двадцать восьмого мая 1742 года поднимают они потре­панные и кое-как залатанные паруса и снова выходят в Великий океан.

Алексей Ильич еще не оправился от болезни. Зубы шатаются, и с ног цинготные пятна не сошли. Штурман Елагин тоже еле ходит. Взял Чириков в помощники еще из местных шкипера Коростелева, но каков он моряк — пока fte знает. И матросов неполный комплект, да и тех половина больны, истощали.

Даже шлюпку они смогли раздобыть лишь одну. А те­перь хорошо зцают, как нужны лодки при высадке на чужой берег... Но плывут, «улуча способные ветры»! И так уверенно по своей собственной карте, столь удачно, что уже девятого июня открывается впереди земля.

Знакомый остров. Они видели его уже в прошлом году, узнают! Теперь можно его осмотреть, дать ему имя. Но погода портится. Опять, как в прошлом году, наползает туман, зарядил дождь. Блуждать в непогоду среди неведо­мых отмелей и подводных скал опасно...

Елагин стал опытным моряком, словно водит корабли уже не один десяток лет. Спокоен, нетороплив, все заме­чает. Еще бы — прошел такую школу. И Коростелев оказался шкипером неплохим. Но вот матросов не хватает. Каждому приходится трудиться за двоих, устают сильно.

Переоценили они свои силы. Непогоду, видно, не переждешь. А бесценное время — и Чириков, и Елагин теперь прекрасно знают! — зря тратить нельзя. И, после короткого консилиума, капитан решает возвращаться до­мой: понеже он, как записали в протоколе,— «в опасные случаи принужден был многие ночи пробыть без сна не­сходно с палубы, пришел в такую слабость, что уже насилу ходил, а обстоятельного помощника толко имел у себя одно- во, упоминаемого мичмана Елагина[12], да и оной также в здоровье не тверд, и ежели б я пришел в конечное, как случилось прошлой 741 компании, изнеможение, то одно­му б Елагину во управлении и хранении судна чрез долгое время труда не снесть, а потом могло б и всему судну воспоследовать несчастье».

На обратном пути вечером двадцать второго июня уви­дели еще какой-то неведомый остров. Берег был пустын­ным, диким. Плыли вдоль него всю ночь. На рассвете толь­ко заметили среди камней «великое множество котов морских».

Нанесли остров на карту. И в пять часов утра пошли прочь от него, любуясь, как скрывается он постепенно в розовой дымке, тает в лучах восходящего солнца... И не знали, не подозревали, что совсем рядом — на дру­гом берегу этого острова устроили свой лагерь их товари­щи со «Святого Петра»!

А те спят крепким, тяжелым сном в сырых землян­ках — сильно устают. И когда проснутся утром и, позе­вывая, потягиваясь, станут один за другим выползать из своих земляных нор,— никаких следов только что прошед­шего корабля Чирикова в океане не заметят. Поскорей примутся за работу, которой занимаются целыми днями с ранней весны: достраивать суденышко из обломков «Святого Петра», чтобы вернуться домой...




[1]  Комплемент (устар.) — дополнение высоты измеренного угла до 90°. Упоминаемый далее «семидиаметр» — половина солнечного диаметра.

[2]  Лебедев Д. А. Плавание А. И. Чирикова на пакетботе «Св. Па­вел» к побережью Америки, с. 118.

[3]  В смысле: необычную.

[4]  А тут уже в смысле: другую, отличную, непохожую.

[5]  Чириков употребляет распространенные тогда в Сибири в песколь- ко искаженном виде китайские и монгольские торговые термины. «Ко­рольки» — бусы из коралла или стекляруса. «Три бакчи шару* значит три коробки табаку (впрочем, так же называли и плиточный чай). «Один тюнь китайки» — тюк бумажной светло-желтой ткани китайского произ­водства, содержал обычно 75—85 аршин (53—GO метров). В Сибири хо­дила китайская монета, которую называли «лан серебра». Так что «пятиланная камка» означает, что этот отрез шелковой ткани с восточ­ным узорным рисунком стоит пять лан. «Гомза» — кошелек для де­нег, обычно расшитый бисером.

[6]  Видимо, описка. Следует читать: сколько.

[7]  То есть вызвался добровольцем.

[8] Имеется в виду долгота, отсчитываемая, как уже говорилось, от мыса Вауа у входа в Авачинскую бухту на Камчатке.

[9] «Казачий чекмень, полукафтан с перехватом» (Даль).

[10] Видимо, надо читать: из ссыльных.

[11] Лебедев Д. М. Плавание А. И. Чирикова на пакетботе «Св. Па­вел», с. 125—126.

[12]     Щепетильный Чириков в официальном документе называет Ела­гина по-старому, поскольку далекое начальство молодого штурмана в лейтенантском звании ведь еще не утвердило.

12  Г Голубев

      

< Вернутся назад


      

< Вернуться на главную


       
       

Write a comment

  • Required fields are marked with *.

If you have trouble reading the code, click on the code itself to generate a new random code.
 

НАВИГАЦИЯ ПО САЙТУ:

АНТОЛОГИЯ ЗАРУБЕЖНОГО ДЕТЕКТИВА БИБЛИОТЕКА ШКОЛЬНИКА ВЕСТЕРН ГАДАТЕЛЬНЫЙ САЛОН
ГОСПОДИ ПОМИЛУЙ И СПАСИ ДЕЛА АМУРНЫЕ ЖЕНСКАЯ МАГИЯ ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ
КЛУБ ЛЮБИТЕЛЕЙ МИСТИКИ КОЛЫБЕЛЬНАЯ СКАЗОЧНОЙ СТРАНЫ ЛЮБОВЬ И РАЗЛУКА МАЛ СОВЕТ
МИР ПРИКЛЮЧЕНИЙ ПИРАТЫ ПУТЕШЕСТВИЯ В ДАЛЬНИЕ СТРАНЫ ШЕРЛОК И СЫЩИКИ

Дорогие друзья - книголюбы . приветствуем вас на страницах нашей электронной библиотеки. жизнь не стоит на месте, но нам, любителям книг, так не хватеат старых, добрых дитературных героев, их таинственных приключений, отважных подвигов, страстных порывов .... для всех вас- думающих и увлекающихся, мы и создавали наш сайт. позвольте вас пригласить в мир восхитительного чтения- именно вас, наш дорогой и верный любитель и почитатель умной и нестареющей книги....
По вопросам размещения рекламы, предложениям и другим вопросам обращайтесь в круглосуточную техподдержку. Наш e-mail: kolya58@gmail.com; Наш Skype: Позвонить.